Критика платонизма у Аристотеля: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3) учение об идеях (гл. 4 – 5 – критика платонизма),

4) учение об идеальных числах (гл. 6 – классификация учений, гл. 7 – 9 критика платонизма и пифагорейства),

5) заключение (гл. 10).

Попробуем дать отчетливый обзор основных мыслей этих частей.

Вступление ставит основные вопросы всего исследования. А именно, речь идет преимущественно об «идеях». Так как и сам Платон и в особенности его ближайшие ученики, Древняя Академия, отождествили идеи и числа, то Аристотель не находит возможным обойти молчанием эту модификацию учения об идеях, тем более, что она претендовала быть единственной формой учения об идеях.

Но вопрос о числах имеет и самостоятельное значение, и потому Аристотель выбирает такой путь для исследования. Прежде всего, он хочет рассмотреть число и идею в отдельности, а уже потом разобрать те учения, которые их отождествляют. Действительно, это – наиболее естественный путь. Раз о числах можно рассуждать и часто рассуждали (напр., так и бывает всегда в математике) без привлечения проблемы идей, и раз, с другой стороны, числа тоже суть нечто своеобразное, совершенно отличное от идей, то вполне естественным является сначала рассмотреть то и другое в отдельности, а потом рассмотреть их как нечто единое.

Аристотель и посвящает 2 и 3 главы числу, или «математическому предмету» самому по себе, 4 и 5 главы – идеям самим по себе, а гл. 6 – 9 – идеальному числу, где идея и число отождествляются и совпадают.

Итак, 2 – 3 главы посвящены учению о чистом числе, причем, как сказано, 2 глава посвящается критике платонической концепции, а 3 – собственной положительной установке.

3. 11 аргументов против «математического предмета».

Против Платона в рассматриваемом вопросе Аристотель направляет во 2 главе следующие 11 аргументов:

Математический предмет не может находиться в чувственности потому, что

– Этот аргумент, конечно, не состоятелен.

Во-первых, ни Платон, ни сам Аристотель не думают, что математический предмет имеет чувственное значение, а только при этом условии аргумент Аристотеля о несовместимости двух тел в одном месте имел бы силу. По Платону, предмет математики – идеален, а по Аристотелю тоже

Во-вторых, это есть критика и всего учения самого же Аристотеля о форме, которая есть не сама чувственная вещь, но ее «смысл определения» (VII 4, 1030a 6), т.е. тогда не существует реально и Аристотелевская «форма».

В-третьих, Аристотелю принадлежит великолепная теория совмещения идеальной «целости» с материальными частями[2], так что он тут только притворяется, что не понимает Платона[3].

Если математический предмет существует в чувственности, то тогда существуют в ней и все «прочие потенции и природы» (1076b 1).

– Этот аргумент также несостоятелен в устах Аристотеля, по которому всякая «чтойность» и в чувственном не есть сама по себе чувственность, будь то белый цвет, человек, круг и т.д. и т.д. (b 2 – 4).

Если математический предмет неделимо (и идеально) присутствует в чувственной вещи, то неделимой оказывается и сама чувственная вещь. Или делим и дробим сам математический предмет (тогда делимость тела сохраняется) или неделима никакая физическая вещь (тогда остается идеальная неделимость чисел, геометрических фигур и т.д.) (1076b 4 – 11).

– Этот аргумент, очевидно, есть модификация первого и основного; отличие его заключается только в том, что тут взята не сама идеальность тела как таковая, а лишь один частичный ее момент, – неделимость. Ясно, что, по крайней мере, чисто феноменологически (если не диалектически), эта апория неделимой сущности и делимой материальности прекрасно разрешена опять-таки самим же Аристотелем в указанной выше проблеме отношения «чтойности» к целому.

Следующий аргумент выражен у Аристотеля трудно, хотя его смысл и его ошибочность – совершенно примитивны.

Если геометрическая фигура, рассуждает Аристотель, существует отдельно от чувственного тела, то это можно признавать только в целях сведения более сложного на менее сложное. Действительно, геометрическая фигура проще и чище чувственной. Но тогда необходимо, говорит Аристотель, и геометрическую фигуру сводить на более простые элементы, т.е. на поверхности, линии и точки, которые тоже окажутся все в абсолютном разъединении.

И тогда возникает вопрос: раз тел два, чувственное и геометрическое, и они абсолютно разделены, то чем же собственно занимается математика?

И далее, – если поверхностей три, т.е. чувственная, геометрически-телесная и поверхность сама по себе, то не существует ли три абсолютно различных геометрии поверхности?

И если линий четыре (чувственная, линия в геометрическом теле, линия в поверхности и линия сама по себе), а точек – пять (чувственная, точка в теле, точка поверхности, точка линии и точка сама по себе), то не распадается ли такая точная и определенная по своему предмету наука, как геометрия, на совершенно несоединимые и абсолютно противоречивые части?

Итак, существование геометрической фигуры отдельно от чувственной вещи – невозможно (1076b 11 – 39).

– Этот аргумент страдает, по крайней мере, двумя ошибками.

Во-первых, Аристотель совершенно ошибочно ставит в один ряд разницу между физическим и геометрическим телом и разницу между теми или другими моментами в пределах одного геометрического построения. В то время как физические свойства тела нисколько не способствуют математической точности, а, наоборот, всячески уводят от нее, и вследствие этого необходимо совершенно отвлечься от чувственных свойств и сосредоточиться на одних геометрических, – в это самое время не только не обязательно, но просто даже невозможно «сводить» геометрическое тело на составляющие его поверхности, поверхности – на линии и линии – на точки.

Переход от чувственного к геометрическому не имеет ничего общего с переходами, происходящими внутри геометрического.

Постулировать первое еще совсем не значит постулировать второе. И Аристотель тут опять забывает свое же собственное учение о предмете математики (см. ниже, XIII 3) и свое собственное учение об эйдетической и физической цельности.

Во-вторых, и в пределах геометризма он рассуждает слишком формалистично. У него выходит так, что раз мы говорим о теле, то о поверхности мы уже не имеем никакого права говорить; получается, что у тела одна поверхность, а та поверхность, которая берется без тела, но сама по себе, – она уже совсем другая поверхность, не имеющая ничего общего с первой. Если я имею в виду точку саму по себе, то она, по Аристотелю, уже не имеет ничего общего с точкой, взятой не сама по себе, но на линии или на поверхности.

[2] Напр. в вопросе об отношении «чтойности» к «целому» (изложено в «Античн. Косм.», 475 – 480, или в вопросе о перво-двигателе («Античн. Косм.», 456 – 463).

[3] Тем более, что Аристотель умеет очень хорошо говорить именно в отношении к математике о совмещении умного и чувственного, напр., Met. VII 10, 1036a 11: