— Нет, я не доставлю вам удовольствия видеть ее… Но она увидит вас… Да, мы постараемся устроить… барышне… романическое свидание с вами… У эшафота, под петлею… хе-хе…
Вдруг мне почудилось, что передо мною невменяемый, в хмелю, человек: пьянея, он забывается, бредит вслух, и тут впервые мне стало жутко. Это было жуткое чувство, как если бы я, встретившись с моим палачом, внезапно убедился, что он, палач мой, пьян, безумен и не отвечает за свою работу.
Смерть сама по себе противна сознанию живого существа, но смерть от руки невменяемого, смерть в руках сумасшедшего… это уже нечто такое, что способно опустошить мужество любого.
И я весь напрягся, готовясь к защите: перемахнуть через стол, вцепиться в горло моего палача, запустить в него креслом. Он поймал, второй раз за время допроса, выражение неистовства на моем лице.
Привстав за столом, человек во френче ударил ладонью о ладонь, как бы аплодируя мне, и вслед, за спиною у себя, я услышал тяжелые марширующие шаги: то был мой конвоир и еще двое с винтовками.
Странно, но появление людей, не сулящих мне ничего доброго и в то же время понятных мне своею жестокою необходимостью, возвратило мне хладнокровие. Я понял: человек во френче был, как и в первые минуты нашей встречи, трезв безупречно. Он лишь желал поскорее разделаться со мною, и по тому, как мой конвоир ухватил меня за плечо, было видно, что он без слов угадывал желание своего господина.
Вперив в меня невидящий взгляд, человек за столом готовился произнести что-то, что касалось меня и о чем наперед знал мой конвоир. Но в следующую минуту на столе протяжно запел телефонный рожок, человек подхватил трубку, поднес к уху.
— Да, я… — заговорил он, переводя глаза с меня на кипу бумаг. — Застава? Слушаю, поручик… Как вы оказали? Капитан Клячко? С людьми?!. Немедля передайте капитану: он должен быть сейчас же у его превосходительства, в штабе, лично… Прискорбное событие?.. Прошу не вдаваться в подробности… Что такое?!.
Он кинул трубку на место и некоторое время стоял, вовсе позабыв о людях по ту сторону стола. Опомнившись, присел на ручку кресла и снова обратил взор свой в мою сторону. Все в нем как бы вдруг померкло, чисто выбритый подбородок безвольно отвис, пушистые усы шевелились, словно адъютант что-то прожевывал.
Глухо он произнес одно слово:
— Уведите!
Но, когда, следуя жесту своего конвоира, я повернул к двери, человек из-за стола еще раз окликнул меня, и я не узнал его голоса, — таким тусклым был голос, а вместе с гем ворчливым.
— Мы еще поговорим, господин Панфилов…
Последнюю фразу его я едва расслышал, так как был уже за порогом.
Убедившись в своей власти над собою, мы как бы смыкаемся с миром человеческой власти над окружающим, над самою вечностью. Меня могут уничтожить, подстрелить, раздавить, но дело моих рук, моя воля непреоборимы! Это — сознание выполненного долга перед будущим.
Автомобиль снова тащил меня куда-то, и рядом, держа в руке оружие, сидел все тот же, равнодушный ко мне, конвоир. Не без основания я полагал, что сейчас меня доставят куда-нибудь за город, ближе к свалочным ямам, и там покончат со мною… Неожиданно наша машина остановилась у ворот тюрьмы. Так, значит, еще не конец?
Нет, конца пока что не было. Меня провели тюремным двором, коридорами, лестницами — с этажа на этаж, и опять я в своей камере. По тому, как встретил меня Владислав, я понял, что для него возвращение мое — возвращение с того света. Уложив меня, Владислав присел в ногах и долго, без слов, гладил дрожащей рукою мою руку. Потом он, как добрый дядька, стащил с моих ног опорки. Не удовлетворившись этим, он бросился к столу, где у него лежал кусок овсяного хлеба — дневная порция, к которой Владислав не прикоснулся без меня. Разодрав кусок на две части, он больший кусок протянул мне и не спускал с меня глаз, пока я утолял свой голод.
— Кушай, камрад, кушай… Они сегодня могли скушать тебя.
Он был в такой степени полон мною, моей жизнью, что как бы растворился во мне и, незаметно для себя, вторил жестам моих рук, дышал в такт со мною. И я невольно перенесся памятью в прошлое, к сибирской ссылке, к нашему бегству, к тому, как, настигнутые в пути голодом, лежали мы в заброшенной таежной избенке, и этот мадьяр с коврижкой хлеба в руках хлопотал вокруг нас. Так же вот склонялся он тогда над моим изголовьем и тем же милым, гортанным голосом напевал: «Кушай, камрад, кушай!»
Я привлек к себе Владислава и вполголоса, как если бы кто-то мог слышать нас, рассказал об учиненном мне допросе.
— Враг выследил Анну! — закончил я жалобой.
Не соглашаясь со мною, Владислав покрутил головою:
— О, нет-нет, камрад! Они еще не имеют Анны… Анна еще не у них!
Как мне хотелось тогда верить ему, и это не было моей слабостью; я готов был ко всему, но… мысль о гибели Анны извергалась моим сознанием как нечто нестерпимое, противоестественное.
— А фотография? — восклицал я с новою вспышкою страха. — Адъютант показал мне фотографический снимок Анны!
Но и этот довод не поколебал уверенности Владислава. Он еще решительней дернул головою.
— Глупый, глупый ты, камрад, а еще… очки носил! Мало ли в каком месте они могли раздостать фотографию… Обыск у любой приятель, вот тебе и фотография!
Несомненно, Владислав был прав: фотографию штаб мог добыть у любого товарища при обыске, в семье, например, того же сталевара Зотова… Нет, Владислав прав! Какие-то сведения об Анне контрразведка имела, но… пока что Анна вне их власти. Иначе к чему бы и весь этот невнятный разговор со мною? Владислав прав: враг только еще нащупывал, подманивал, толкал меня в свои тенета, пытался захватить врасплох… Да, ясно: адъютанта интересовал я, адъютант тянулся своими лапами ко мне! Но менее всего это устрашало меня. Была бы свободна Анна, а о себе я позабочусь сам. И, в конце концов, двум смертям не бывать, а одной…
— Верна, верна, камрад! — соглашался со мною Владислав. — Один раз родился, один раз помер…
И, вскинув голову, он негромко, но удало, по-боевому затянул: