С шумом кровь хлынула мне в голову, и вслед я ощутил дыхание ледяного сквозняка внутри. Фуражка, которую все время я держал при себе, выпала из моих рук, и неуклюже, чувствуя, как никогда раньше, костлявую свою долговязость, я полез к ножкам кресла.
«Он закидывает петлю! — стучало мне в голову. — Мертвую петлю…» Вслух, выпрямившись, я выцедил сквозь зубы:
— Это все?
Отвечая мне, он нахмурился и даже, как мне показалось, вздохнул. Собственно, никакого вздоха не было, он лишь вобрал в себя воздух и выпустил его, вздувая пушистый навес усов.
— Все, чорт возьми, если не иметь в виду некоторой безделицы… жизни близкой вам особы!
Он снова завалился в кресло, достал из бокового кармана щеточку с зеркальцем на тыловой стороне и принялся очесывать, приглаживать усы.
— Вы отлично владеете собою, господин Панфилов, и это, вероятно, нравится в вас молодым девушкам. Сильная… хе-хе… натура! Но перейдем к делу… Сядете вы или нет? Я не умею разговаривать, когда передо мною торчат.
Я подвинул к себе кресло. Он удовлетворенно хмыкнул, кинул зеркальную щеточку в сторону.
— Чтобы не тратить излишне время, ограничусь сообщением: та, о которой говорю, открыта нами. Возможно, что в своих показаниях она правдива. Возможно, это действительно одна из увлекающихся натур, для которых главное в человеке не его убеждения, а тот героический налет, который… Вы понимаете? Так вот, уличенная в общении с вами, она клянется, что не участвовала в ваших… затеях, а только… только была прилежна к вам… сердцем.
Он потянулся к щеточке и снова поглаживал, причесывал усы.
— Не думаю, что и теперь вы будете молчать, обрекая тем самым вашу… вашего друга сердца!.. Что, собственно, было у вас? — Он выжидающе откинул руку со щеточкой. — Если вы в свою очередь питали серьезное чувство, то теперь прямая ваша обязанность помочь несчастной девушке — подтвердить ее показания.
Чем больше он говорил, тем меньше узнавал я Анну.
Анна Рудакова, захваченная врагом, выступает перед ним в роли невинного агнца, клянется в своей непричастности нашему делу, ожидает милости. Нет, френч этот совсем не знал Анны! Он судил о ней по многим, знакомым ему, женщинам.
Я представил себе ее здесь, на этом самом месте, лицом к лицу с этим человеком, и восхищение перед непреклонностью и силой, какие исходили от Анны, от вскинутой независимо головы ее, от серых, как сталь, глаз ее, охватило меня.
Я глядел на человека во френче, а видел свое. Он мог раскричаться на меня, угрожать мне любой карой, пристрелить меня на месте, но овладеть мною, моей волей, вот тем, что озаряло сейчас меня, он не имел ни сил, ни средств.
И он почувствовал это без слов и вдруг засмеялся. Да, он смеялся. В первый момент я не поверил своему слуху, своим глазам, но потом убедился, что человек смеется. Он как бы прикрывался своим смехом, прятал в нем свое замешательство, выражал им свое презрение. Он смеялся, чтобы казаться более значимым, чем был, чтобы оставить у противника впечатление, будто располагает какими-то, еще не использованными в борьбе с ним средствами.
Затем он умолк, и я встретился с его глазами, помраченными новым недобрым чувством. Только позже, после иной с ним встречи, в иной совсем обстановке, я понял, какое чувство тогда, вслед за смехом, овладело адъютантом генерала Саханова. Ревность! Но не к женщине, которую он должен был в те минуты ненавидеть не меньше, чем меня. Ревность к тому, что он подглядел во мне, ко всему миру моих чувств и убеждений, ненавистному миру, утерянному им безвозвратно.
Ведь не всегда же Тышко-Судковский был тем, чем был теперь. Он был когда-то ребенком, и его мать согревала его теплом своих надежд. Он бегал в гимназию и мечтал со своими сверстниками поколебать звезды, расплавить ледяные пустоты Северного полюса, объездить весь свет. Потом началась торговля — в розницу и оптом — мечтами, убеждениями. Разоренное родительское имение, вечные удары по самолюбию, мелкая, въедчивая зависть к счастливым карьерам, и метание из стороны в сторону, и сделки на каждом шагу с податливой совестью. Жизнь была разменена по грошам, испакощена.
Некоторое время адъютант угрюмо присматривался ко мне, затем он запустил в ящик стола руку и протянул мне квадратный картон.
— Вот… не угодно ли?
Это был отлично воспроизведенный фотографический снимок. Вглянув на него, я узнал Анну.
Она шла где-то, аллеей сада, услышала чужой голос, вскинула голову… На исхудавшем, резко осунувшемся лице ее, под холодком неприступности, сквозила тревога.
— Ну-с… — выронил, не спуская с меня глаз, человек во френче. — Надеюсь, вы убедились теперь, что…
Он не закончил. Имея под рукою оружие, а за стеной людей, готовых колоть, стрелять, защищая его, он вдруг отшатнулся в своем кресле. В его глазах вспыхнуло дикое отвращение, как если бы, забавляясь гранатою, он недуманно привел в движение боевой ее механизм.
Переполох адъютанта помог мне овладеть собою… Держись, Никита! Ты еще годишься на что-нибудь, отказав себе в удовольствии раскроить череп генеральскому псу.
— Не знаю, не встречал, — проговорил я, кидая на стол, рядом с массивным пресс-папье, фотографический снимок. — Этой женщины я никогда не встречал.
— Не встречали?
— Нет.
— Хорошо, мы устроим вам очную ставку… — говорил он, извлекая из-под бумаг никелированный браунинг и принимаясь барабанить по нему пальцами. — Впрочем, улик против вас и без того достаточно… Что же касается этой особы, то, я полагаю, она, узнав о вашем мужественном… м-да… именно — мужественном отречении, сама не пожелает… видеть вас, иметь с вами дело…
Поняв, должно быть, что говорит он не так, как следовало, и не о том, что следовало, человек во френче продолжал крикливо: