— Владыка Каел уже высказал Нине своё мнение о том, что, по его мнению, она делает неправильный выбор. Но она — Владычица. Она сама вправе решать такие вещи.
Каел покачал головой.
— Иначе он будет виновен в тех же преступлениях, в которых обвиняет колдуна.
— Впервые за долгое время, Каел, я с тобой согласен, — вставил Самир.
— Мне всё равно!
Малахар склонил голову, уставившись на Самира одним-единственным зелёным горящим огоньком.
— Она — твоя потаскуха. От неё разит тобой. Ты пометил её, покрыл, объявил своей собственностью! Так не может продолжаться.
— Я не объявлял её своей. Ты — невыносимый глупец, — мрачно настаивал Самир.
— Я здесь лишь для того, чтобы помочь Владычице, на которую напали. И всё.
Его когтистая рука судорожно сжималась и разжималась у бедра. Ему явно хотелось разорвать другого Владыку на куски.
— Никогда прежде ты не приходил к кому-либо из нас на помощь! Ты приходишь лишь сеять чуму, боль и страдания. Ты объявляешь её своей уже одним своим присутствием. Тем, что не будешь смеяться над её болью, когда я вырву эти отметины с её лица! Она не заслуживает права носить их!
Малахар вонзил когти в землю, вырывая в утоптанной поверхности глубокие траншеи своими огромными, чёрными и зазубренными ногтями.
— Если ты посмеешь приблизиться к ней, пёс… я научу тебя истинному значению боли.
Голос Самира был чуть громче шёпота, но кипел такой угрозой насилия, что у меня по коже побежали мурашки.
— Ты не положишь на неё ни одной своей лапы, тупой дворняга! Понимаешь меня?
— Почему ты так её защищаешь? — язвительно спросил Малахар. — Потому что она единственная, кто позволяет тебе себя трахать? Ещё одно доказательство, что она твоя рабыня! Никто не позволил бы тебе иметь себя по доброй воле. Или она просто настолько доступна? Я скажу тебе вот что, колдун. Я обещаю больше не применять к ней насилия, за плату.
— Какую?
— Я покрою и повяжу эту шлюху, пока ты будешь смотреть на меня…
Это было уже слишком. Горыныч с криком взмахнул крыльями и отпрянул в безопасное место. Потому что Самир больше не мог себя сдерживать. Чёрное пламя вырвалось из его руки, когда он простёр её в сторону волка. Чёрные шипы взметнулись из земли. Металлические осколки, выросшие в острые, опасные пики. Слишком мелкие и острые, чтобы их можно было разглядеть. Они пронеслись по воздуху и пронзили волка, швырнув его в сторону и пригвоздив, пронзив насквозь, к стволу дерева.
Малахар закричал от боли. Визжа и скуля, словно побитый пёс. Он бился, но это было бесполезно. Его конечности были надёжно прикованы к дереву. Чёрная жижа сочилась из каждого копья, пронзившего его под неестественными углами и вышедшего с обратной стороны ствола.
— Я пришёл помочь ей, ибо она ценнее любого из вас в этом забытом богом мире!
Самир кричал на волка, указывая на него когтем, с которого всё ещё срывались языки чёрного пламени.
— Ты никогда больше не будешь говорить о ней или с ней в таком тоне. Ещё одно оскорбление — и тебя ждёт та же участь, что и Каела. Я лишу тебя языка, и твоя вечная тишина станет твоим браком с забвением! Или, возможно, мне следует отнять тот гнилой орган, что прозябает меж твоих ног. Ибо я вижу, что лишь он единственный представляет для тебя ценность в этом мире, младший брат.
— Такой страсти я никогда не видел в тебе. Клянусь Древними… ты любишь её.
Малахар начал издавать свой хриплый, шипящий смех. Теперь окрашенный болью.
— Клянусь могилами Древних, это так, не правда ли?
Волк откинул голову назад, и его пасть распахнулась. Ещё больше пара вырвалось из его челюстей. Его тон внезапно стал радостным и возбуждённым.
— Каел! Мы можем отомстить! Мы можем отнять у него то, что он отнял у нас так давно. Давай возьмём её силой, пока он вынужден смотреть. Давай убьём её, как он убил Влада. Как он отнял Лириену.
Я наблюдала за всем этим в шоке, с широко раскрытыми глазами. Имя Лириены вернуло меня к реальности. Каел и… что? Здесь была история, которую мне предстояло выведать у Самира. Если я, конечно, доживу до этого момента. Я посмотрела на Золтана. Ангел покачал головой, положив свою руку мне на плечо. Его прикосновение было тёплым и утешительным.
— Ты не тронешь её, брат.