– У тебя определенно криминальный вид.
– Примерь свою. Глэдис ее выгладила.
Когда он появился в черной рубашке, я тоже одобрительно присвистнула.
– Мистер Родд, вы неотразимы в черном! Должно быть, мне стоит обыскать вас, вдруг вы носите в заднем кармане оружие или портрет Гитлера с его автографом?
– Неужели я выгляжу таким же самонадеянным, как Лидер? – шутливо осведомился Питер, назвав Мосли придуманным мной прозвищем.
– Ты в сто раз красивее. Но, честно говоря, я предпочла бы, чтобы ты снял эту рубашку.
– Ты покинула бы своего мужа ради меня? – спросил он.
– Слава богу, мне не придется делать такой выбор, ведь я счастливица, уже обвенчанная с тобой.
Мы переоделись в обычную одежду. Я посмотрела на широкую спину мужа, прежде чем она скрылась под хлопчатобумажной тканью. Мне хотелось пробежаться пальцами по его коже, поцеловать ложбинку у позвоночника, вдохнуть знакомый запах. Когда Питер лежал рядом со мной, это было невероятно сладко, но слишком мимолетно и всегда быстро заканчивалось.
Мы женаты уже полгода, а результатов никаких. Пожалуй, это к лучшему: ребенок – это еще один рот, который пришлось бы кормить. К тому же мы не могли позволить себе няню.
Я отвернулась и принялась затягивать пояс на талии.
– Ужин готов.
– Я умираю от голода, – с энтузиазмом ответил Питер. Интересно, как такое может быть? Счета за ланч из его клуба приходят почти ежедневно.
Напомнив себе о том, что счастливой домохозяйке не следует замечать проступки мужа, я с улыбкой подала ужин, приготовленный с помощью Глэдис: суп из лука-порея и пастуший пирог.
Питер налил мне бокал вина и, когда я уселась, взял мою руку в свои ладони, поднес к губам и поцеловал.
– У нас все будет в порядке, – сказал он, словно отвечая на вопрос, который я постоянно задавала себе, но никогда не высказывала вслух.
В самом деле, как может быть иначе?
Диана стояла рядом со мной, не сводя широко распахнутых глаз с любовника. Тот приближался к трибуне, а его последователи громко клялись ему в верности.
Когда шум затих, Мосли заговорил.
Какой-то мужчина в толпе вдруг выкрикнул:
– Фашизм – это убийство! Долой фашизм! Долой Мосли!
– Проклятые жиды-коммунисты пришли, чтобы сорвать митинг. Но им это не сойдет с рук! – сказал какой-то мужчина, стоявший рядом с Питером.
Мне не следовало бы удивляться этому антисемитскому высказыванию, но я все равно удивилась. Услышать такое совсем рядом! Я открыла было рот, но Питер покачал головой. Толпа взорвалась выкриками членов Британского союза фашистов в ответ на слова: «Долой Мосли!» Массовая дискуссия в море черного и красного…
Мосли пытался вернуться к своей речи, призывая к порядку, но его опять прервали. Это случалось снова и снова, и каждый раз он замолкал, глядя на Диану, и ждал – как терпеливый отец ждет, пока утихомирят его капризного отпрыска. Чернорубашечники быстро хватали протестующих, но другие люди тут же подхватывали их мантру, провоцируя новые беспорядки. Стражи в черных рубашках кидались на возмутителей спокойствия со всех сторон; толпа качнулась, чей-то локоть угодил Питеру под ребра, и он ответил тем же. Я опасалась массовой драки.
Чернорубашечники действовали быстро и слаженно. Некоторых протестующих, обмякших и окровавленных, уже тащили со стадиона, другие отважно сами прокладывали себе путь. Все это время Мосли стоял почти с радостным блеском в глазах, словно именно этого он и ждал. Он желал, чтобы протестующих затоптали, – жаждал показать свою силу, свою власть.
Я широко открытыми глазами смотрела на Питера. Увидеть такое насилие на политическом митинге?! Мое внимание привлек орущий Эсмонд Ромилли, мой юный наивный троюродный брат, коммунист. Он находился близко к трибуне и кричал Мосли: «Свинья!» Диана и Мосли делали вид, будто ничего не замечают. Словно жестокость по отношению к тем, кто выступает против их политики, нормальна.
Мой желудок скрутило, каждая моя частичка порывалась сбежать. Однако исчезновение поставило бы крест на наших с Дианой отношениях и к тому же вызвало бы агрессию в мой адрес со стороны этих негодяев с кастетами.
Я украдкой потянулась к руке Питера, сжала ее и обрадовалась, почувствовав, что он не отстранился, а, наоборот, крепко сжал мою в ответ.
Со стадиона выводили сотни окровавленных протестующих, но ни один из них не удостоился взгляда Дианы. Неужели она так привыкла к насилию? Как же она может мириться с подобным?
Если я напишу об этом в своей книге, последствия обязательно будут. А каковы будут последствия, если не напишу?