Братья с тобой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— С аулом связи нет, живем в городе. Вы извините за такое скромное угощение.

Маша принялась его успокаивать.

К отцу подошел мальчуган. Он был в маленьком полосатом халате, из-под которого торчали синие лыжные штаны, заправленные в пестрые шерстяные носочки. Маша залюбовалась: до чего же красивы туркменские дети! Отец не красавец, мать, правда, хороша, но выдающегося тоже ничего нет. А этот! Ресницы — стрелы, черные глазенки сверкают, линия носа красивая, с едва заметной горбинкой. И губы вырезаны так, чтобы любоваться, — «лук амура».

— У вас, кажется, обе — дочки? — спросил, посмеиваясь, Худайбергенов. — У меня жених. Можно посвататься? Калым заплачу: три барана, три мешка риса…

— А что, — сказала Маша, — думаете, плохой тещей буду вашему Чары? Не беспокойтесь.

— Зачем плохой, хорошей будете. Вы-то скоро уедете в Ленинград… Подрастут дочки — приезжайте, познакомим их. Думаете, плохим зятем будет? Выращу, выучу, институт окончит… А я хотел бы, чтобы он на русской женился. Очень мы черные, черноволосые, — белизны добавить не мешало бы.

И он рассмеялся. И жена рассмеялась, — она молча участвовала в разговоре. Только Чары не больно-то обращал внимание на разговор взрослых. Ом увлекся какой-то коробкой, старался сорвать с нее картинку. Мать с улыбкой взглянула на сына, достала носовой платок и вытерла парню нос.

Худайбергенов показал Маше туркменские музыкальные инструменты. На одном из них — тюйдуке — были привязаны синие бусины.

— Пережиток, — пояснил он. — И лошадям в гривы такие бусинки вплетают. Вы, наверно, встречали? По народному поверью, это спасает от дурного глаза. Старина, конечно. Но прежде так было принято.

Маша слушала собеседника, смотрела на его длинные смуглые пальцы, мягко перебиравшие струны дутара. В этом человеке — и непосредственность ребенка, и чинная воспитанность представителя востока, и образованность европейца. Спросить бы его, неужели бывало то страшное, чего так боится Аделаида? Резня и прочее.

Она спросила.

— Ваша знакомая не лжет, когда рассказывает о вспышках национализма в прошлом. Ненависть к русским разжигали те, кому это выгодно было: баи, шейхи. А более тонко — английская разведка, заинтересованная в богатствах Туркменистана. Национализм ведь по-разному может обернуться. Если он служит борьбе с колонизаторами, с угнетателями — это одно. А представьте человека, который вообразил, что народ его — не только равноправный с другими, но просто лучший, избранный, что ли. К другим народам — высокомерное презрение и слепая ненависть… Были такие личности и у нас; им национальная рознь, ненависть к европейцам вообще — на руку. У нас партия против этого боролась Советская власть; серьезной опасностью это не стало. А посмотрите на немцев. Гитлер именно это воспитывает в своем народе. Национализм, расизм может фашизмом стать в определенных условиях, откуда бы он ни шел, — от белых ли, черных, желтых или смуглых, как мы.

— Видимо, этого опасался Ленин, выступая против великодержавного шовинизма, — вспомнила Маша. — Всё это давно уже в прошлом, нас с детского сада интернационалистами растят.

Провожая Машу к автобусной остановке, Худайбергенов рассказал ей историю своей жизни:

— Война, небогато живу, все у меня в семье с иждивенческими карточками. Кончится война, снова хорошо жить будем. Мать с нами вместе не так давно. Вы ведь не знаете: я подаренный. Мои мать и отец были бедные. Родился я, а в ауле нашем, в одной зажиточной семье, детей не было, не рождались. Попросили отдать меня, — родители мои и согласились, оказав уважение этой семье. Растили меня в достатке, учить начали с ранних лет, и языкам и всему. В начале тридцатых годов умерли приемные родители, я тогда в городе учился. Мои родные, настоящие, мать и отец больше детей так и не имели. Понимаете, ни одного! Жили в безутешном горе, зачем своего ребенка отдали! Подойти же ко мне, признаться — не смели, не полагалось. Отец скоро умер. А когда я вернулся после института в аул, мне люди всё рассказали. Узнал я, что мать моя не та, кого я привык матерью называть, кою схоронил. Узнал — жива моя настоящая мать. Познакомился, помогать стал. Теперь и в город забрал: одной ей в ауле плохо, тоскливо. Вот как у нас бывало.

Да, интересно бывало. И страшно: жить в одном ауле со своим ребенком, добровольно отданным в чужую семью, и не признаваться… Только с бедными так бывало. Только бедные отдавали детей в чужие семьи, богатые никогда не отдавали.

Вот как начиналась жизнь у Худайбергенова… Не рассказал бы — сама и не догадалась бы. Ей же тут всё внове.

Худайбергенов сказал, что ее уважают. Не только за работу, — за скромность. Когда они успели изучить ее? Хотя что удивляться: город этот — как большая деревня, все на виду. Она думает, что живет сама по себе, вдали от других, — а о ней всё известно. Уже и отметку ей выставили.

В институте работали молодые ученые из Туркменского филиала Академии наук. Они приходили прочесть лекции и снова спешили в прохладные залы архивов, где в аккуратных папках хранились записи стихов, поэм и дестанов туркменских поэтов. На протяжении долгих лет богатства литературного архива этого народа хранились главным образом в памяти стариков, в головах аксакалов-бахши, помнивших наизусть десятки тысяч строк стихотворений Махтум-Кули, Кемине, Молла Кара и других. В ту далекую пору не было институтов и филиалов Академии наук, народ в массе своей кочевал, и редкий из богачей или военачальников понимал, как важно сберечь жемчуга народной поэзии. «Главные архивариусы» обходились тогда без бумаг. Бродили они по аулам и городам, пели то, что сохраняла память…

Сейчас в институте учились десятки молодых туркмен и туркменок. Учились на дневном отделении, на вечернем и на заочном. Маша работала в основном со студентами русских групп. Но однажды декан пригласил ее к себе и предложил задание, несколько необычное.

Сыны Туркменской республики тоже участвовали в войне, тоже били фашистов, защищая социалистическую родину. Были среди них и герои, прославившие на всю страну себя и свой народ.

Одного из первых героев-туркмен после госпиталя направили учиться в институт. Он сам захотел учиться, но к ученью в институте был еще не готов. Для него устроили нечто вроде курсов подготовки в вуз.

Дирекция оформила всё торжественно: маленькую чистую комнату на первом этаже отвели специально для учебы Героя Советского Союза, сделали ее как бы его кабинетом. Обставили кабинет безо всякой пышности, но удобно, и педагогов к ученику прикрепили хороших. Он занимался ускоренно, работал много; хотел быстрее подготовиться в вуз.

Курбан Атаев был в прошлом пастухом, солдатом оказался способным и смелым. Вскоре ему было присвоено звание младшего сержанта. Однажды часть, в которой он служил, была атакована немцами, численно превосходившими наших в несколько раз. Курбан подпустил врага близко, неожиданно бросился в контратаку и повел за собой бойцов. На какие-то минуты он превратился в легендарного Кёр-Оглы, о котором слышал от матери в детстве, в бесстрашного воина древних времен, не знавшего поражений. Именно в рукопашном бою, где исход решали доли секунды, штыком и прикладом он разметал врагов и не останавливался до той поры, пока его не ранило осколком снаряда.

Горячая кровь мгновенно смочила рукав, в голове зазвенело, но сержант преодолел слабость и снова кинулся вперед, увлекая за собой бойцов.

Гитлеровцы побежали. Отстояли советские солдаты русскую деревню Климовичи, не уступили ее врагу.

Курбана, потерявшего много крови, отправили в госпиталь. Вскорости его перевезли в родную Туркмению. Поправился, окреп, хотя первое его ранение было не единственным. Пальцы на правой руке изуродовало так, что к военной службе он больше не годился. Решил учиться.

Курбану дали квартиру в одном из домиков возле института. Купил и поставил у себя стол и кровать, но спать продолжал на полу, — это же в туркменском климате много удобнее: прохладнее. Привез в Ашхабад из аула жену и троих детей, ожидал четвертого.

Курбана славили и в газетах, и по радио, и в кино. Редкий туркменский поэт не написал о нем стихов. Известный драматург сочинил о герое пьесу. Курбана пригласили на премьеру; он смотрел и плакал, переживая всё заново.

Не всякий выдержит такую славу. Курбан находил ее чрезмерной и считал, что славят не ею лично, а Советскую власть, воспитавшую простого пастуха сознательным гражданином и смелым воином. Курбан сумел доказать, что умного и честного человека слава не испортит.