Братья с тобой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 19. Тоушан

В одну из первых недель после приезда из Ленинграда Маша стояла на автобусной остановке возле института. Заседание кафедры окончилось рано, и она спешила в радиокомитет: попросили выступить с лекцией о революционных традициях Ленинграда.

Остановка автобуса — конечная. Маленький навес от солнца, и с трех сторон — стены. Вокруг — песок, голая желтая земля, так огнем и дышит. Институт на другой стороне дороги, подальше. Там журчат арыки, там тенистый парк, в котором живет кое-кто из преподавателей.

Недалеко от Маши стояли две девушки туркменки с портфелями в руках, — студентки, наверное. Особого внимания на них Маша не обращала.

И вдруг…

Чистейший русский язык, отличное, артистическое произношение. Радио? Это из Пушкина, «Пир во время чумы». Маша очень любит это место: «Есть упоение в бою…».

Она оглянулась, — репродуктора нигде не видно. Туркменки молчат. Почудилось, что ли?

Маша отвернулась опять, — не идет ли автобус? И вдруг.

Кто это, черт побери? Девчонки? Но они молчат, скромно потупя взоры.

«Нет, я подкараулю. Теперь специально вслушаюсь», — и она отвернулась снова, даже в сторону отошла немножко.

Маша обернулась так быстро, что девушка в туркменском платье не успела сомкнуть уста. Смело встретила испытующий взгляд Маши, улыбнулась уголками губ и заговорила с подругой по-туркменски.

Она читала Пушкина с наслаждением. Любовалась своим голосом и произношением. Любовалась стихами. И словно подзадоривала эту ленинградскую преподавательницу: вот мы какие бываем, видали?

Девушка не была красавицей чуть более скуластая, чем ее подруга, кургузенькая, брови редкие. Только глаза мерцали как-то загадочно и губы складывались насмешливо, делаясь тоненькими, острыми. А подруга ее была хорошенькая, с бархатными бровями и ресницами.

Туркменку, хорошо знавшую Пушкина и отлично говорившую по-русски, Маша встречала потом не раз в институтском саду. То она сидела с учебником в руках, что-то объясняя подруге по-туркменски, то зачитывалась книжкой сама. А однажды, сидя рядом с дочкой замдиректора, ученицей десятого класса, она продекламировала:

— Это Сумарокова, кажется? — спросила русская девушка.

— Сумарокова, — ответила туркменка. Потом не выдержала и прыснула в кулак: — Пора бы тебе знать: ода «Бог» Державина.

Ее звали Тоушан, что в переводе на русский означает «зайчик». Оказалось, что она окончила литературный факультет института еще летом сорок первого года, а теперь преподавала в школе и собиралась поступать в аспирантуру.

Она часто приходила на заседания кафедры русской литературы, слушала, выступала. Умная, с удивительным чувством изящного, Тоушан обещала вырасти в серьезного научного работника. Машу потянуло к ней, а ее к Маше.

Одевалась Тоушан по-разному. Чаще всего ходила в своем темно-красном длинном туркменском платье, иногда надевала скромный темно-синий европейский костюм.

Однажды на институтский вечер приехали артисты туркменского оперного театра. Один из них, обладатель красивого баритона и сам красавец, заметил Тоушан, читавшую по-русски стихи Лермонтова и свой перевод их на туркменский. Оказывается, она и стихи писала и, говорят, переводила отлично.

Артист был холост, ему казалось, что холостой образ жизни подходит ему больше всего. Дома хозяйство вела мать, и вела образцово.

Но Тоушан… Такие встречаются не часто. Они ходили вместе по вечернему городу. Она читала ему стихи русских поэтов и стихи отца туркменской поэзии Махтум-Кули, — сколько стихов она знала наизусть!

И он женился. Родилась дочь. Занятия в аспирантуре Тоушан пришлось отложить, но мысли о дальнейшей учебе она не оставляла. Однако матери мужа это не правилось; она предпочла бы менее ученую невестку.

Тоушан не любила заниматься хозяйством, дома хозяйство вела ее старшая сестра. Родителей они потеряли давно. Муж сестры в сорок первом ушел на фронт и погиб в первых же боях. Сестра Тоушан очень любила маленькую племянницу и часто выпрашивала ее к себе погостить, — всё-таки не так одиноко.

Свекрови невестка была не по душе. И красотой она не отличалась, — какие восхитительные девушки увивались за ее Овезом, не чета Тоушан. А вот выбрал дурнушку.

Овез был прав, сомневаясь в том, следует ли ему жениться. Жениться ему безусловно не следовало, а тем более на Тоушан. Мир был переполнен хорошенькими девушками и женщинами, все они сами тянулись к нему, и невозможно было обходить их вниманием. Были такие и в коллективе туркменского театра оперы.

В Ашхабад эвакуировались опытные русские режиссеры и балетмейстеры. Они помогли поставить первый туркменский балет «Алдар Кесе». Тоушан рассказывала Маше, как это было трудно. Создали балетную студию, обучали девушек. Как ни странно, у туркмен никогда не было танца. Литература была богатая: поэзия и проза — дестаны, в которых стихи чередуются с прозой. Музыка была, было выразительное искусство ковроделия. Не было живописи, — не допускала мусульманская религия, и не было танца.

Либретто «Алдара Кесе» было построено на приключениях героя народных рассказов, весельчака и забавника, любителя всевозможных проделок. Балет удался, — в музыке, в танцах, в декорациях и костюмах было передано нечто такое, что заставляло верить: балет туркменский. И пантомима была в нем, — она свидетельствовала о том, что постановщики хорошо знали и понимали особенности национального характера.

Тоушан пригласила Машу на премьеру, сама принесла ей билеты. Была она там без мужа, сказала — занят сегодня на репетиции.

Когда выходили из театра, Тоушан прикоснулась к руке Маши и тихо сказала: