Она поднесла руку к глазам, закрываясь от яркого дневного солнца.
– Мы просто хотели повидаться.
Они ощутили неловкость и отвернулись, оглянувшись на пустую улицу, туда, откуда следили за домом.
– Вы хотели войти? – спросила она.
– Если ты не против.
Они прошли за ней в маленькую гостиную, где днем и ночью на съемной мебели висела ее одежда, а посуда с кухни – кофейные чашки с блюдцами и тарелки со съежившейся, засохшей едой – в беспорядке стояла на ковре.
– Я никого не ждала, – сказала она.
Она села на диван и подобрала под себя ноги. Мальчики все еще стояли.
– Не найдете, куда сесть?
Они уселись на деревянные стулья напротив дивана и взглянули на нее, снова избегая смотреть в глаза. Она теребила пояс на банном халате: накручивала его на палец и снова раскручивала. Ее бледные ноги – голени и желтовато-землистые ступни – виднелись из-под подола.
– Вас отец прислал? – спросила она.
– Нет, – ответил Айк. – Он нас не посылал.
– Он даже не знает, что мы здесь, – добавил Бобби.
– Он спрашивает обо мне?
– Мы говорим о тебе, – сказал Айк.
– И что вы говорите?
– Мы говорим, что скучаем. Гадаем, как ты.
– Мы гадаем, как ты тут одна в новом доме, – добавил Бобби.
– Я благодарна вам, – ответила она. – Мне гораздо лучше теперь, когда я узнала об этом. – Она оглядела комнату. – Как он?
– Папа?
– Да.
– Нормально.
– Я так понимаю, его теперь вечно нет дома.
– Иногда он уезжает поздно вечером, когда мы уже в постели, – сказал Айк.
– И куда он ездит?
– Мы не знаем.
– Он вам не говорит?
– Нет.
– Мне это не нравится, – произнесла она.
Она рассматривала свои руки, кончики длинных, тонких, изящных пальцев.