Не сдавайся!: читать начало книги онлайн

Глава восьмая

– А ты обычно сама гладишь свою форму или родители? – Кажется, я уже знаю ответ.

– Папа гладил, – отвечает Полли с дивана, даже не поднимая глаз от телефона.

– Ясно. Что ж, тогда я ее тебе сегодня поглажу. – Все равно придется что-то и себе гладить – как-никак пора на работу, первый день в офисе. – А ты уверена, что готова вернуться? Я могу поговорить с твоим руководителем в школе, если тебе нужно больше времени.

– Я иду в школу завтра, – говорит Полли.

– Как скажешь, ты начальник.

Я прикусываю и так обгрызенный ноготь большого пальца, оглядывая такой обычно прибранный дом Эмми с Дугом. Повсюду царит настоящий бардак, каждая вообразимая, да и невообразимая, поверхность завалена хламом. Постиранные вещи кое-как развешаны на стульях и батареях, не до конца высохшие полотенца почему-то пахнут хуже, чем до стирки. На столе с одного края видны пятна джема с арахисовым маслом (во всяком случае, я надеюсь, что это арахисовое масло), а на другом конце опасно близко к краю балансирует неряшливая стопка писем и журналов. Из мусорного пакета что-то высыпалось, пока я его доставала, но вынести не успела. Не знаю, куда его деть, – опять забыла, что мусоровоз уже приезжал и на этой неделе не вернется, так что в большом баке снаружи скопилось мусора уже не за две, а за три недели.

В гостиной тропинка из игрушек ведет к эпицентру хаоса: Тед перевернул две плетеные корзинки игрушек и ту, что поменьше, надел себе на голову. Поднявшись на ноги, он направляется прямо к камину, и я бросаюсь вперед, уже ожидая, что через две секунды он почувствует боль и неизбежно начнет плакать, но, к моему удивлению, Тед не плачет вовсе, а смеется в своем новом плетеном шлеме. Усевшись обратно на ковер, он, как веслами, разгребает ручками море игрушек. Я наблюдаю, как часть из них улетает под диван, где уже валяется наполовину съеденный банан, до которого не дотянуться. Вот мама-то отведет душу, когда приедет… У меня большой соблазн просто взять и затолкать под диван все остальное и подумать об этом позже, но перспектива отмывания игрушек от банановой каши останавливает.

И я решаю сделать то же, что и всегда, когда количество навалившихся дел просто зашкаливает, – то есть ничего. Маме просто придется принять нас такими, какими увидит. Не думаю, что обнаруженное зрелище ее порадует, но и вряд ли сильно удивит – очень уж часто за последнее время она переглядывалась с папой и неодобрительно цокала языком. В среду, когда я в мессенджере спросила ее, есть ли у Эмми фольга или пищевая пленка, чтобы я отложила на потом часть чили, которое она нам приготовила, она тут же перезвонила в панике, только чтобы сказать, что разогревать рис больше одного раза смертельно опасно.

– Мне кажется, ты чуточку драматизируешь, – заметила я, но, погуглив «смерть от отравления рисом», обнаружила, что она не совсем слетела с катушек и поводы опасаться есть.

Я правда не понимаю, каким образом я должна все это просто раз – и знать. Как так может быть, что в школе меня учили замечать ономатопеи [8] в хрестоматии и играть «Братца Якова» на пианино и в то же время ничего не сказали о том, что простой дважды разогретый рис может привести к смерти? Почему нас не научили таким жизненно необходимым навыкам? Будь в школе обучение более практичным и полным, уверена, многих ляпов мне удалось бы избежать. Как и если бы я съехала от родителей и научилась сама стирать свои вещи до того, как мне исполнился тридцать один год, но уж как вышло.

Зато сегодня утром мы с Тедом хотя бы одеты, в отличие от Полли, которая так и сидит в пижаме, приклеившись к своему смартфону, – это, похоже, ее состояние покоя. Знаю, не мне говорить об интернет-зависимости. До недавнего времени я часто засыпала с красными глазами и скрюченными, будто еще держащими телефон пальцами, после того как проверяла соцсети одну за другой, но с момента аварии бездумного листания ленты в моей жизни стало значительно меньше. Мне уже начинает этого не хватать, что на самом деле очень глупо, учитывая, что все мои уведомления обычно сообщают, что кто-то из бывших одноклассников объедается «шикарным» бранчем из яйца пашот и тоста с авокадо, который они по каким-то причинам фотографируют и тут же загружают с хештегом #здоровыйзавтрак. Терпеть не могу, когда «шикарным» называют все подряд, без разбора. «Шикарная пинта», «шикарное печенье», «шикарная девчонка». Джори как-то сказал, что я слишком остро реагирую из-за неуместного употребления слова «шикарный», и теперь каждый раз меня дразнит. Я чувствую укол боли, вспоминая о всех тех часах, когда мы с Джори болтали обо всем и ни о чем. Может, и скучаю я не по бездумному листанию ленты, а просто по свободному времени.

– Хочешь чаю, Пол?

Она отказывается, даже не подняв головы. И так она отвечает на все. Нет, она не хочет есть, не хочет разговаривать, нет, ей ничего не нужно. Да, знаю, что мы не были особенно близки прежде, но всегда ладили и хорошо проводили время, а теперь, когда ее мамы и папы нет рядом, между нами будто пропасть. И каждый раз, стоит мне открыть рот, собираясь заговорить с ней о чем-то кроме еды, я слишком долго медлю и так и закрываю его, боясь своими словами лишь расширить эту пропасть.

Тед спокойненько играл себе на полу, но я чувствую, как он начинает злиться. Он пытается запихнуть целую армию человечков в свою пожарную машину через одну дверь и все больше расстраивается, когда они вываливаются из другой. Он разочарованно бросает машинку об пол, и у нее отваливаются обе дверцы, а личико Теда сморщивается в сердитой гримасе.

– У меня не получает-ся-а-а-а! – ноет он, как всегда в таких случаях. Подходит ко мне с машинкой в одной руке и двумя маленькими красными дверцами в другой. – Тетя Бет, чини, – требует он, толкая мою руку с чашкой чая, который тут же выплескивается на футболку.

Я ставлю уже пустую чашку и забираю у него игрушку, сделав себе мысленную пометку вытереть лужу чая с кофейного столика. Прикрепив на место дверцы, я возвращаю ему машинку. Он дергает за водительскую дверь, и та снова отваливается.

– Она опять сломалась!

– Вот почему надо быть аккуратнее. Смотри, я покажу, – предлагаю я.

Сажусь на корточки, снова ставлю на место дверцу и показываю, как открывать и закрывать ее не так резко. Он бросается вперед и выбивает игрушку у меня из рук, а потом в отчаянии падает на колени. Ничего более анекдотичного я в жизни не видела.

– Тед, не валяй дурачка, – сделав глубокий вдох, начинаю я. – Я просто показывала тебе, как открывать дверцы, не ломая. Хотела тебе помочь. Почему ты злишься?

– Мое! – неожиданно кричит он мне прямо в лицо, и так пронзительно, что звук будто вибрирует у меня в черепушке.

Я пока не привыкла к его способности переходить от нуля до шестидесяти по шкале ярости за пару секунд. Как может такой маленький человечек быть таким сердитым и громким? Его вопль срабатывает как искра для пороха.

– Что ж, в таком случае можешь сам чинить чертовы двери! – Еще не договорив, я уже жалею о своих словах.

– Эй, не ругайся на него. – Полли смотрит на меня с дивана, нахмурившись. Как мило с ее стороны дождаться самого пика ссоры и только потом вмешаться.

– Я не ругалась на него. – Не уверена, что «чертов» считается ругательством, и вообще, я сердилась на игрушку с ее дурацкими дверцами, а не на Теда. Ну, может, чуть-чуть – на Теда.

Он плачет, прижимая к груди пожарную машинку и дверцы. Все малыши такие. Кричат, вопят, бесят тебя, а через секунду печально выпячивают губки, иногда засунув большой палец в рот для пущего эффекта, и ты тут же злишься уже на себя за то, что потерял самообладание.

Я поднимаю руки, признавая ошибку:

– Ты права, я не должна была ругаться. Мне очень жаль, простите меня, Полли, Тед. Может, получится закрепить дверцы прочнее. Спросим дедушку Джима, что он посоветует. А пока найдем тебе что-нибудь еще, хорошо? – Я обвожу рукой гору игрушек на полу.

[8] Ономатопеи – слова, которые обозначают какой-либо звук и фонетически подражают ему.