— Та девушка. Она очень тебе нравится?
Ян, глядя в глаза Учителю, кивнул. Можно врать себе, но никогда не станешь врать самому дорогому для тебя человеку.
— Ну что же… Это хорошо… Это придаст тебе силы. Сейчас все зависит от того, насколько сильным будешь именно ты. Все зависит от тебя, и эти ребята тоже.
— Так помогите мне! — Ян вскочил и протянул руки, но стол, еще недавно неширокий, казалось, удлинился до бесконечности, и Учитель очутился где-то далеко-далеко, его фигура казалась совсем крохотной.
— Не могу, — донесся до Яна затихающий голос. — Уже не могу. Ты должен сделать все сам.
Теперь его уже не было, и Ян, закрыв лицо руками, вдруг горько зарыдал, только сейчас вспомнив, что Учителя уже нет. Нет и, наверное, уже никогда больше не будет на этой земле!
Это осознание вышвырнуло Яна из сна, и он проснулся, чувствуя, что по щекам и вправду текут горячие слезы.
«Простите меня, Учитель! — пробормотал он, размазывая их кулаком. — Простите за то, что опоздал тогда, в тот злосчастный день! И за то, что не стал сильным — таким, как вы хотели! Но я буду стараться! Клянусь! Я сделаю все! Ради вас! Ради вашей памяти!»
Утро снова было ярким и солнечным, но это вовсе не подняло настроение Глебу. Чувствуя, что сплоховал и допустил серьезный промах, он почти не спал в эту ночь. Он, и только он, лично был виновен в том, что упустили Яна. Обыск его комнаты не дал никакого результата: ничего стоящего внимания. Если книга и была, Ян унес ее или передал кому-то из пособников. Например, этой красотке Маше. Кстати, еще не факт, что они заодно. С Марией все вообще странно.
Вчера, не дождавшись Яна, Глеб настойчиво постучал в подсобку.
Маша открыла, улыбаясь как ни в чем не бывало.
— А, вы за вашим приятелем? — спросила она с тем же показным дружелюбием. — Так он ушел. Наверное, вы разминулись.
— Куда он мог уйти?! Мы все время были здесь! — ответил Глеб.
Разозлившись, он схватил Марию за руку, и тут его словно током ударило.
Он увидел этот дом таким, как в своем прошлом видении, в ту пору, когда усадьба, очевидно, еще была молодой. Увидел полутемный кабинет, освещенный одной-единственной толстой свечой, и склонившегося над бумагами старика с суровым, строго вычерченным временем профилем.
Видимо, услышав звук или почувствовав что-то, старик резко поднял голову и взглянул прямо на Глеба. Всего секунду они смотрели друг на друга, и Глеб замер, ожидая, что вот сейчас произойдет НЕЧТО. Если даже не страшное, то, по крайней мере, выходящее из разряда обыденности. Но старик вдруг улыбнулся.
— Ты здесь. Ну иди сюда, дитя, — сказал он ласково.
Глеб вздрогнул и едва не отпрянул от Маши.
Она смотрела на него с удивлением.
— Что-то случилось? Может быть, я зря отпустила вашего друга? — спросила девушка. — Принести воды?
Глеб покачал головой и потер висок, который и вправду вдруг вспорола острая, едва переносимая боль. Парень немного покачнулся, но Северин, глядящий на друга так же озабоченно, как и Мария, поспешил поддержать его за плечо.
— Все… хорошо… — медленно, сам не веря собственным словам, произнес Глеб.
Это странное видение буквально выбило его из колеи. Прежде подобного не случалось при прикосновении к людям, когда он касался предметов — да, было… но люди?… Это новая грань его способностей? Но почему он увидел графа Брюса?
«Скорее всего потому, что это его дом, и все здесь наполнено его присутствием, — думал Глеб. — А еще, возможно, потому что Маша как-то связана с исследованием тем, относящихся к этому человеку. Надо бы все-таки узнать, что она обнаружила…»
Тем временем Мария выключила в подсобке свет и заперла дверь на ключ.
— Спокойной ночи? — сказала она с наполовину вопросительной интонацией. — И еще раз спасибо за то, что так помогли мне с переносом мебели! Одна я бы точно не справилась.
— Спокойной ночи, — отозвался Северин. Глеб только кивнул.
Когда шаги девушки затихли, Северин повернулся к другу.
— С тобой точно все в порядке? — спросил он, недоверчиво разглядывая Глеба.
— Да… Что-то голова разболелась. — Парень снова потер висок. Боль от этого не уменьшилась. Она казалась Глебу ярко-красной лампочкой, вспыхивающей каждые две секунды. Пауза-вспышка-пауза-вспышка. И эта монотонная зацикленность только усиливала его страдания, мешала сосредоточиться.