У выхода, как и обещал Профессор, стоял холодильник. Я машинально открыл его. Внутри лежала аккуратно завернутая в бумагу пачка сосисок «Молочные». Я взял её. Рука сама потянулась. Думаю, сосиски ведь можно не расценивать как взятку?
Глава 16
Выбор, стоявший передо мной после выхода с мясокомбината, был предельно простым. Либо возвращаться в отдел, либо…
Я выбрал второй вариант. Отправился на поиски места, где обитает эта мадам Ля Флёр или, по-русски говоря, Флёрова Любовь Никитична.
Комиссионный магазин в N-ске располагался на первом этаже старого, похоже, еще дореволюционного дома, соседствуя с хлебным отделом гастронома и мастерской по починке обуви.
Вывеска, синяя с белыми буквами «Комиссионный магазин №2», висела чуть криво, будто стремилась свалиться на землю.
Самое любопытное, конечно, это чехарда с номерами организаций. Если данный магазин числится вторым, то, чисто теоретически, должен быть и первый. Но две «комиссионки» для столь небольшого города — многовато. Есть подозрение, в данном случае, как и с отделами милиции, произошла загадочная история. Номер «один» просто канул в неизвестность. Хотя… Может у них тут коллективная нелюбовь к нормальному порядку чисел? Городишко то со странностями.
Я тихонечко открыл дверь и проскользнул внутрь. За пыльными витринами царил хаотичный, но по-своему притягательный мир советского дефицита: на полках теснились хрустальные вазы и сервизы, на вешалках телепались меховые шапки и драповые пальто, на полу стояли патефоны и радиолы, а на стене виднелась гитара с несколько своеобразным декором. Такое чувство, будто ее обклеили вырезанными из журналов картинками. Ну, как говорится, каждому свое. Я не знаток креатива и дизайнерского искусства.
Воздух внутри был густым и слоеным, как «Наполеон», собранный из десятка коржей. Пахло нафталином, старым деревом, кожей, а ещё — едва уловимыми нотками чужих жизней.
Я переступил порог, на секунду задержался у входа, более внимательно оценивая обстановку. Магазин был пуст, имею в виду, отсутствовала толпа желающих приобрести по сходной цене что-нибудь особо ценное. А вот у прилавка маячили две фигуры. Вернее, одна маячила за прилавком, а вторая — перед ним.
С внутренней стороны, на месте сотрудника магазина, стояла женщина, которую я сразу узнал. Даже не так. Я ее буквально почувствовал всеми фибрами души.
За прилавком возвышалась горой та самая монументальная особа, в чью комнату я столь неудачно проник ночью. К счастью, сейчас на ней была одета не ночнушка, а темно-синее рабочее платье. Однако, это совершенно не меняло сути. Масштабы и мощь остались прежними.
Перед продавщицей, а моя ночная «нимфа» была именно продавщицей, пошатываясь, стоял невысокий, тощий мужичок в помятом пиджаке. На прилавке лежала груда тряпья, из которой он с трогательным упорством выхватывал то одну вещь, то другую, а затем настырно совал их в нос продавщице.
— Ну, Наденька, родная, взгляни ещё разок! — голос мужичка был сиплым и заискивающим. — Это ж чистый шелк! Практически историческая ценность! Парадный галстук наркома!
Надя скептически рассматривала предложенный «шедевр» — выцветший, в жирных пятнах, галстук с дутым советским узором.
— Семён Семёныч, — она сурово свела брови, которым, пожалуй, мог позавидовать сам Леонид Ильич, в её голосе звенела стальная решительность, — Этот «шелк» последний раз стирали, наверное, когда тебя в армию забирали. И наркомом тут не пахнет. А вот самогоном и котлетами из столовой — очень даже. Три рубля. И то, исключительно потому, что жалко тебя, дурака.
— Три⁈ — Мужичок аж подпрыгнул на месте от такой вопиющей несправедливости. — Да я за него пять отдал в семьдесят пятом! Это ж память!
— Память о чём? О том, как тебя с похмелья тошнило? — безжалостно парировала Надя. — Два. Потому что ты меня уже зае…ммм…– Надежда осеклась, вздохнула, рассудив, что не пристало ей, приличной женщине, материться, а потом закончила свою мысль, — Утомил! Ты меня, Семён Семеныч, утомил! Ясно?
— Надюша, золотце, да я бы сам его носил, мне воротничок жмёт! — Семён Семёныч сделал трагическое лицо. — Четыре! Четыре рубля и пол-литра «Столичной» в придачу! Только между нами!
Я стоял в тени у входа и чувствовал, как во мне идет сложная непримиримая борьба двух Иванов.
Первый, узнав дамочку с первого взгляда, настойчиво бубнил:«Идем отсюда! Поговорить с Флёровой можно и попозже! Например, после закрытия магазина! Идем, Ваня, нам это все точно не нужно!»
Второй, осознавая всю тяжесть бытия милицейской службы решительно твердил:«Ну и что⁈ Ну и да! Узнает — черт с ней. Нам нужно опросить вампиршу! »
В общем, скажу честно, мысль развернуться и уйти была настолько соблазнительной, что я даже непроизвольно сделал шаг назад. Но профессиональный долг перевесил все остальное. Мне нужна была Ля Флёр и это важнее личных переживаний.
В этот момент Надя подняла взгляд и, конечно же, заметила меня, мнущегося в дверях. Её глаза, слишком маленькие для такого большого лица, внезапно расширились. Она, естественно, в первую очередь разглядела милицейскую форму. Напряжение мгновенно отразилось на её лице.
— Семён Семёныч, дело говори! — рявкнула Надежда на заказчика, не сводя с меня взгляда. — Три рубля, и чтоб духу твоего здесь не было! И твоих «наркомовских» воспоминаний тоже!
Семён Семёныч почувствовал напряжение продавщицы. Он обернулся, чтоб понять, куда это она так пялится. Увидел милиционера, то есть меня, всхрапнул, как норовистый конь, схватил свои жалкие три рубля, которые Надежда положила на прилавок, а затем, бормоча что-то невнятное, шмыгнул к выходу, на бегу едва не оттоптав мне ноги.
Дверь захлопнулась. В магазине воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов с кукушкой на стене. Я и эта прекрасная женщина остались наедине.
Честно говоря, стало немного не по себе. Судя по ее строгому взгляду, она пока что меня не узнала. И слава богу. Оставалось надеяться, что наша ночная встреча не оставила ярких воспоминаний в ее голове. Потому как сейчас, при свете дня, я понял, мои предположения насчет внешних данных этой особы были верными.
Она и правда напоминала женщин, изображённых на картинах Рубенса, но в очень хорошей физической форме. В том плане, что ее, пожалуй, даже не взяли бы в команду толкательниц ядра. По одной простой причине. Нет таких ядер, которые ей пришлось бы толкать. Щелчком пальца отправить в вольный полет — это, да.
Лицо Наденьки очень подозрительно напоминало мне злого и голодного бульдога. Только этому бульдогу еще сделали химическую завивку на голове, волосы выкрасили в отвратительно коричневый цвет, маленькие глазки подвели ярко-зелеными тенями, а губы накрасили красной помадой. Радовало одно — Надежда точно человек. Потому что ни одна нечисть, даже под страхом изгнания из мира Яви навсегда, не согласилась бы принять подобный вид.