Я не заставил себя уговаривать дважды. Уперся руками в раму, рванул вперед и выскочил из форточки, как пробка из шампанского. Потом схватил кейс и метнулся к двери. Хотелось как можно быстрее оказаться подальше от столь пылкой особы.
Выбежал в коридоре, пулей взлетел на второй этаж, заскочил в свою комнату. Прислонился к двери спиной и несколько минут старательно, глубоко дышал. Только после того, как понял, что меня не преследуют никакие женщины, от души, с чувством выматерился и пошел переодеваться.
Вот таким было моё триумфальное возвращение с тайной миссии. Само собой, на то, чтоб привести себя в порядок и улечься в постель, ушло еще время, поэтому уснул я совсем поздно.
Кейс со служебным арсеналом предварительно спрятал в шкаф, прикрыв его газетой «Правда». Выглядело это достаточно подозрительно, но лучше варианта не имелось.
В отдел я все-таки явился ровно к восьми. Успел за полчаса и умыться, и собраться, и рысью примчаться на службу. Правда, чувствовал себя, как выжатый лимон.
Сходу заскочил в кабинет, который числился за участковыми, но тут же замер, с удивлением изучая мужика, лет тридцати пяти, может, чуть больше. Судя по знакам отличия — капитана. Мужик этот сидел за столом, слава богу, не моим, с таким видом, будто выжидал какого-то очень важного момента. Спина прямая, плечи напряжены, взгляд — сама собранность и целеустремлённость.
На столе перед капитаном была расстелена газета, на которой в идеальный ровный рядочек лежали четыре ручки, две линейки, три карандаша и точилка.
Как только я переступил порог, мужик обернулся, заметил меня, вскочил с места, словно его подбросило пружиной, а затем одним прыжком оказался рядом со мной. Это было так энергично и резко, что я слегка прибалдел.
— Капустин! Капитан Капустин! Старший участковый! Уполномоченный! — Громко рявкнул он, протянув мне руку для приветствия.
Каждое слово этот товарищ почему-то выкрикивал, как солдат на плацу.
— Петров! Лейтенант Петров! — Чисто на автомате гаркнул я так же громко и с таким же энтузиазмом.
Затем схватил протянутую капитаном руку и несколько раз ее тряхнул. По-моему, вышло слишком резко, потому что от моего рукопожатия у Капустина тихонько клацнула челюсть.
— Петров! Соберись! Сейчас важный вопрос! — не понижая громкость, выпалил капитан. Он даже перекрыл своим голосом дребезжащий репродуктор, из которого неслась какая-то жизнеутверждающая песенка, — Ты вчера мой карандаш не брал⁈
А-а-а-а-а… Так вот, в чем дело… Карандаш… Бли-и-и-ин…
Я сразу сделал самое невинное лицо, какое только мог изобразить в сложившейся ситуации. Интуиция, а так же вчерашний рассказ старлея о педатизме Капустина, настойчиво советовали мне идти в полный отказ. Да и потом, начинать знакомство с конфликта — не самая лучшая идея. А у меня есть ощущение, что в случае добровольного признания конфликт точно будет.
— Карандаш? — переспросил я, затем напряженно свел брови, демонстрируя процесс глубокого размышления, — Какой карандаш?
— Химический! — голос Капустина дрогнул и перешел на более высокие частоты. — Заточенный! С зеленой окантовкой! Он у меня всегда лежал здесь! — капитан ткнул пальцем в конкретную точку на столе, будто там была прибита табличка «Место для карандаша». — Четыре ручки! Четыре карандаша! Их должно быть ровное количество. Понимаешь? Именно этот карандаш, он… — Капустин как-то подозрительно сбился, помолчал пару секунд, а потом все же добавил, — Он особенный. Дорог мне как память.
В общем-то, я конечно все прекрасно понимал. Речь шла о том самом карандаше, которым вчера тыкал себя в бедро, чтобы не уснуть под мороком Бесова. Сдается мне, он так и остался валяться в квартире спекулянта. Не помню, если честно. Меня в тот момент очень мало волновала сохранность чего-либо, кроме моего собственного разума.
Но, конечно же, признаваться Капустину я не собирался. Скажу откровенно, меня слегка напрягал его безумный взгляд и то, с какой экспрессией он произносил слово «карандаш». У старшего участкового в этот момент даже немного летела слюна изо рта.
— Не брал, — заявил я, честно уставившись в глаза Капустину. — Своих карандашей полно. Наверное… Хочешь, возьми мои. Хоть все. Вон, поищи в столе.
— У тебя карандаши не те! — едва не зарыдал Капустин. — У тебя карандаши не заточены под правильным углом! Мой карандаш был идеален! Без него я не могу заполнить журнал утреннего осмотра! Нарушается весь порядок!
— Эм… Ну…Может, он у тебя в другом месте? — осторожно предположил я.
При этом старательно соображал, как бы перевести нелепый разговор о пропавших карандашах в более практичное и безопасное русло. Ибо лично я, например, чувствовал некую неадекватность в нашей с Капустиным беседе.
Впрочем, поведение капитана тоже вызывало вопросы. Какие-то они все в этом N-ске с дурни́ной, честное слово. Педантизм, конечно, дело такое, иногда людей до ручки доводит, но Капустин один хрен казался мне более странным, чем должен быть.
— Я все проверил! — Старший участковый с отчаянием шлепнул себя по бокам, потом подскочил к столу и с силой ударил ладонью по столешнице. — Я весь кабинет перерыл! Даже в мусорной корзине копался! Его нет! Что ж делать-то? Что ж делать-то?
Капитан сорвался с места и забегал по комнате, дико выпучив глаза и не разбирая дороги. Он сшибал стулья, натыкался на стол и вообще всячески показывал, что у него приступ дури.
В этот момент я понял, признаваться — равносильно самоубийству. Этот фанатик порядка и обожатель карандашей меня просто сожрет. Он в данную секунду просто до одури напоминал мне небезызвестного Голума, потерявшего свою «прелесть».
— Сочувствую, — сказал я, пытаясь обойти мечущегося по кабинету Капустина и подобраться к своему столу. — Наверное, уборщица выбросила. Он, наверное, упал, а она не заметила и загребла вместе с мусором.
— Тетя Маша⁈ — Капустин замер, уставившись на меня безумным взглядом. — Да она за семь лет работы ни разу не тронула ни одной бумажки с моего стола и возле него!
Я тихонечко сделал шаг назад, стараясь увеличить расстояние между мной и капитаном. Черт с ним, с моим столом. Не очень-то он мне сейчас и нужен. Потом поработаю с бумагами.