Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И, в-третьих. «Читательская революция» произошла к началу Балканских войн не в Сербии, а в Белграде, — что подтверждается процентом грамотных столичных жителей[15] и количеством газет; основанием в 1905 г. Университета (в числе его студентов было даже 14 девиц{355}) и наличием как европейски образованной бюрократии, так и отдельных, там же признанных, ученых (И. Панчич, И. Жуйович, И. Цвийич, Дж. Даничич, Ст. Новакович)…

Однако, Белград, напрямую граничивший с Европой через Саву, представлял собой островок культуры и модерности^{356} в море не желавшей отступать патриархальности. И 14 студенток Университета не должны вводить в заблуждение, заслоняя главное, — остальные женщины были практически исключены из сферы образования[16]; общий же его уровень в Сербии оставался катастрофическим^{357}. Влияние столицы на окружающий руральный мир, таким образом, было минимальным — сербский селяк буквально «в штыки» воспринимал город и городскую культуру. Русские очевидец фиксировал, что «пастухи и земледельцы, сербы не видят необходимости селиться в городах»^{358}. И далее: «Крестьянин, убежденный селяк, поразительно равнодушен к городу. Он кончает свои сделки на окраине, запивает могарычи в ее душных кафанах и, со спокойным духом, возвращается восвояси, в глушь деревни, потерянной между гор и лесов»^{359}. Соответственно, не терпел он и вмешательства горожан: «Селяки буянят на сходках: не хотим людей в пальто!», — писал один белградец в 1905 г.^{360}. А радикальный официоз «Самоуправа» вообще призывал: «Село и крестьянин еще сохраняют сербскую народную мысль, и им необходимо уничтожить влияние города — этого гнезда иноземщины»^{361}.

Примечательно, но столь же «антигородской» настрой сохранили и внуки крестьян, маршировавших в 1912 г. по «Европейской Турции». Добрица Чосич, описывая земляков из своего села Великая Дренова уже в титовские и посттитовские годы, запечатлел одного, что «любил старые дома и сельскую старину, не перенося на дух ничто городское, кроме стиральной машины, которую считал самым выдающимся изобретением XX в., ибо она освободила женщину от унизительного труда»{362}. Другой, «не то, чтобы ненавидел город, однако никогда не согласился бы в нем жить»{363}. Даже интеллигент (известный философ и литературовед Сретен Марич), родом из села Субела в Ужицких горах, «любил все старое, сербское, невозвратно исчезавшее, и презирал выскочек и порочную балканскую черту — буквально очаровываться чужим, “современным” европейством…»{364}. А Латинка Перович вспоминает, какие призывы слышались в сербской глубинке во время местных выборов в конце 60-х: «Голосуйте за него, он — наш, он носит гунь (крестьянскую куртку из грубого сукна. — А.Ш.). За учителя же не голосуйте, — кто знает, куда он нас заведет»{365}. Сословная мужицкая ментальность, как видим, несмотря на все попытки коммунистов вытравить ее, так и не поддалась…

Сравнивая Белград, с его образованными жителями (к каким вполне может подойти понятие — массовый национализм), и «остальную» (крестьянскую и неграмотную) Сербию, Слободан Йованович в одном послевоенном письме высказал мысль, которая заслуживает глубокого осмысления: «Перед войной я совсем уж было потерял веру в наше будущее, но сейчас мне кажется, что мы… оказались тогда слишком большими пессимистами. Белград — не Сербия; это то, чего не следует забывать, — мы ошибались, когда по тому, что видели в столице, делали вывод, что точно так же происходит и во всей стране»{366}[17].

А как, собственно, «происходило во всей стране»? Какие механизмы (если это — не школа) обусловили всеобщий подъем накануне Балканских войн?

Пытаясь объяснить данный «феномен», Миле Белаяц замечает: «нам весьма близка мысль о том, что основы сербского национального сознания закладывались в последней четверти XIX в. домашним патриархальным воспитанием крестьянского света, когда мать, которая всегда рядом, формирует у детей первые взгляды на мир, сами же дети… долгими вечерами в тысячный раз распевают народный эпос»^{367}.

Должно сказать, что мы также разделяем эту мысль и ниже постараемся показать ее справедливость…

Уже неоднократно упоминалось, что сербское аграрное общество в своем «бытии» всецело опиралось на традицию, воспринимая в качестве источника всякой деятельности прошлое{368}. Иллюстрации ради, приведем фрагмент из мемуаров Милана Стоядиновича о выступлениях знаменитого оратора, члена ЦК Радикальной партии, ужицкого священника Милана Джурича. «Главным его аргументом, — писал премьер межвоенной Югославии, — была апелляция к “прадедовским костям”. Обычно он провозглашал: “Прадедовские кости требуют от нас”. Или: “Кости прадедов взывают к нам из могил”. Такой патриотический настрой его речей всегда имел большой успех»{369}[18]. Его так и называли — «прадедовские кости»{370}. В 1913 г., после сербских побед в Балканской войне, поп Милан собрал в Ужице огромный митинг, на котором заявил: «Братья! Косово отмщено, отмщены прадедовские кости, мы снова видим блеск Душановой короны!..»{371}. Данный пример подтверждают всю оправданность тезиса, что одной из базовых традиционалистских установок являлась идея преемственности — т. е. «солидарности поколения живущего с поколениями умершими»{372}, или «участия минувших поколений в современности»{373}.

Особо наглядно это «участие минувших поколений в современности» проявлялось в подходе родителей к воспитанию, когда (в передаче П.А. Ровинского) отцы заставляют своих чад «выучивать в виде катехизиса историю падения сербского царства на Косовом поле, причем делают такие выводы, что Милошу Обиличу — на вечные времена слава, Вуку Бранковичу — проклятие, а турку и швабу нужно посечь головы…»{374}. С течением времени в данной системе воспитания мало что изменилось. Спустя почти полвека после путешествия Ровинского, другой русский автор констатировал: «Когда старый дед учит внука владеть саблей или кинжалом, тогда жилище серба наполняется избытком высокого наслаждения и удовольствия. Преемствено, от поколения к поколению, передаются имена освободителей народа от турецкого ига, и в честь их слагаются песни»{375}.

Образованные сербы, признавая явный перекос «героического» воспитания, тем не менее так объясняли его необходимость: «Видите, в каком мы положении: мы должны из наших детей готовить вместо гуманных граждан — диких солдат, потому что нам грозит война с турками, борьба с варварами, с которыми нужно мериться тем же оружием, каким они пользуются против нас»{376}. Сей мотив грядущей войны и необходимости подготовки к ней с самого «нежного» возраста тиражировался на всех уровнях. Прота Милан Джурич с парламентской трибуны требовал от учителей так воспитывать детей, «чтобы они знали заветную мысль (об освобождении и объединении сербства. — А.Ш.), знали о косовских героях, … и в будущем, став гражданами, отомстили бы за Косово и создали Великую Сербию». Или другой его пассаж: «Мать пасет овец или жнет ячмень и пшеницу, но при этом поет сыну песню и готовит его к отмщению Косова»{377}. А автор знаменитых «Десяти дней, которые потрясли мир» Джон Рид отписывал о сербах: «Каждый солдат из крестьян знает, за что он сражается. Еще когда он был маленьким ребенком, мать приветствовала его: “Здравствуй, маленький мститель за Косово”…»{378}. Отметим этот эсхатологический мотив — мать заранее готова к возможной гибели своего ребенка! Что оставляло сильное впечатление на европеек. Швейцарская медсестра Катарина Штурценегер зафиксировала в дневнике: «Как это просто, естественно, но и глубоко… С патриотизмом сербских дам мир должен считаться! Вместо того, чтобы советовать своим супругам, отцам, братьям и друзьям уклониться от вооруженной защиты нации, или страстной рекой слез задерживать расставание, они, напротив, его ускоряют: долг в отношении нации у них на первом месте — в сравнении с собственным сердцем»{379}.

Итак, юнацкое (т. е. героическое) начало закладывалось в сербских детей с младых ногтей. Не только в школе, как мы уже наблюдали, но (что значительно важнее) вне ее — известный сербский историк Панта Сречкович вспоминал: «Хозяин трактира, у которого я столовался, был хорошим человеком и всегда рассказывал о Прилепе и королевиче Марко. Хозяин лучше учителя знал, где находился дворец Марко, где были Душановы палаты, где Вукашиновы, и как Вукашин убил Уроша… Про эти детали Чира (учитель. — А.Ш.) нам не говорил»{380}[19]. Оно не могло не сказаться на формировании детского мироощущения, какое всегда оставалось сугубо конфронтационным в рамках оппозиции «свой — чужой». И даже когда чужие менялись (то есть, когда к туркам добавились «соседи» из-за Савы и Дуная), отношение к ним оставалось столь же жесткоодномерным. В «Катехизисе для сербского народа» читаем: «Кто неприятель сербов? — Самый главный враг сербов — Австрия… Что надобно делать? — Ненавидеть Австрию, как своего самого главного врага… А кто друг сербов и Сербии? — Единственный искренний и надежный друг сербов, который был и есть: великая и мощная Россия. — В чем долг каждого серба? — Любить свое отечество и монарха и умирать за них, уважать своих друзей и ненавидеть врагов…»{381}.

Данный подход проявляет себя особенно контрастно в сравнении с другим типом мышления. Иллюстрации ради, приведем разговор Владана Джорджевича (воспитанного в Европе и отнюдь не фанатика-радикала, вроде проты Джурича) с чешским национальным деятелем Ладиславом Ф. Ригером. На реплику Ригера, что «австрийское ярмо становится для чешского народа слишком тяжелым», собеседник задал ему естественный для всякого серба вопрос: «Почему же тогда чешский народ не сбросит его?». На что им был получен характерный ответ — «Народ, у которого почти в каждом втором доме стоит пианино, не поднимает революций»{382}. Перед нами два наглядных проявления двух систем мышления, названных Ю.М. Лотманом бинарной и тернарной. Вторая «стремится приспособить идеал к реальности», тогда как первая — «осуществить на практике неосуществимый идеал»{383}, в случае с сербами: реализовать мегаломанскую мечту — восстановить свою средневековую державу, т. е. Душаново царство[20]. В 1880 г. П.А. Кулаковский делился с Ап.А. Майковым: «“Царство Душана не дает сербам спать”, — недавно где-то я читал, и это правда: не было бы вредно, если б этим историческим славным воспоминанием сербы поддерживали свой дух, но беда в том, что это историческое воспоминание заставляет их разыгрывать роль, им не подходящую, заставляет их обманывать и нас, и себя; заставляет их больше мечтать и меньше делать»{384}.

Прошли десятилетия, но в системе мышления одних и других опять же ничего не изменилось. В начале рокового 1914 г. оказавшийся в сербской столице русский турист писал: «Белград делает сейчас заем в 40 миллионов франков, из которых 20 миллионов предназначено на постройку общественных зданий. Многие находят, что для Белграда это расход чрезмерный», утверждая, «что украшать город хорошо, … но, что пушки, пожалуй, надежнее. Не лучше ли иметь лишних 20 скорострельных пушек, чем построить один дом?». В ответ на это, гость вспомнил о своей встрече с мэром Праги, «когда он показывал народный банк, который обошелся чуть ли не в четыре миллиона франков. Я спросил, как может маленькая Чехия возводить такие дворцы, которые считались бы роскошью даже в России или во Франции. Он ответил, что положение России и Чехии несравнимо, чешский крестьянин знает, что он окружен со всех сторон немцами, которые хотят задавить его самосознание, ему тяжело, его надо подбодрить. Вот и строятся дворцы для обслуживания народных нужд, чтобы показать народу его силу и мощь его единения. Каждая такая постройка есть новая крепость, она придает крестьянину веру в самого себя, в свои силы и укрепляет его дух…»^{385}.

Кстати, о фортепиано. В 1898 г. (спустя двадцать лет после диалога Джорджевича и Ригера) в старой сербской столице Крагуеваце имелось одно-единственное (!!!) пианино, принадлежавшее переселенцам из Срема{386}. Музыкальные запросы сербов из Королевства были иными: героические песни, исполняемые на гуслях, помогали им усиливать участие минувших поколений в современности. П.А. Ровинский описал финал исполнения одной из таких песен — «А когда дело дошло до Вука Бранковича, что выдал царя на Косове, и пропел ему певец: “Проклят будь и род его и племя!” — “Проклят!”, крикнули тут все и повскочили с мест, как будто бы ища изменника, предавшего сербство…»{387}. И много лет спустя, на пороге XX в., эстетические пристрастия «сербиянцев» не менялись: «Поставили скамейку, посадили гусляра, и он начал напевать весьма немелодичным речитативом, однообразно попиливая лучком по единственной струне, старинные народные песни все о тех же царях и битвах, поминая и Косово поле, и Призрен, и Приштину, и Митровицу, все исторические местности своей незабвенной “Сербии под Турском[21]”». И, как заключение: «Сколько я (Е.Л. Марков. — А.Ш.) не слышал потом песен в Сербии, всегда темы их были одни и те же — воспоминания о старых битвах, о старых народных героях»{388}.

А пианино, в основном, и далее оставалось принадлежностью «иностранцев». Лаза Димитриевич — окружной врач, в своих (недавно переизданных) записках с юмором писал о том, что смогло бы изменить его карьеру: «Закончив медицинский факультет, я получил должность окружного доктора в Крагуеваце. Тогда еще не было железной дороги, и мне, как женатому человеку, переселение на воловьих повозках доставило бы массу проблем. Особенно пианино, которое моя жена (вывезенная из Вены, где он учился. — А.Ш.) ни за что не желала бросать. С того момента я этот инструмент возненавидел. Однако, назавтра оказалось, что и в Смедерево есть свободное место, и я подумал — пианино, корабль, город на берегу. Все планы поменялись… Так что, не будь пианино, был бы я окружным врачом в Крагуеваце, и вся моя жизнь потекла бы по другому руслу»{389}. Вот так!..

В.Н. Штрандтман вспоминал, как накануне Балканских войн сербы ему «говорили, что они живут изо дня в день под страхом набегов соседей. Когда я их спрашивал, почему их столица так невыгодно с внешней стороны отличается от столицы Болгарии, они мне отвечали, что не имеет смысла отстраивать большие дома, потому что рано или поздно они подвергнутся вражескому разрушению»{390}. Отмотаем пленку на полвека назад. И что мы обнаруживаем? То, что Ровинский и тогда наблюдал идентичное: Сербия «производит впечатление какого-то полувоенного лагеря» — все в ней «временное, неустановившееся, все в каком-то ожидании чего-то»; вся «она живет накануне, вся в каком-то воинственном настроении», стоя «вечно на карауле»{391}.

Этот исторически и географически зыбкий экзистенциальный фундамент сербского дома породил особый образ существования его обитателей — частую смену защитных (или наступательных) действий и передышек: с новым ожиданием, терпением, собиранием сил. Соответственно, сербы Княжества (Королевства) практически и не жили, постоянно воюя, либо готовясь к войне, находясь в никогда не спадавшем психологическом напряжении[22]: в 1876–1918 гг. страна пережила шесть военных конфликтов. В таких условиях, как писал Владимир Дворникович, «в нашем народе создался какой-то специфический ритм и темп жизни, слабо приспособленный к современным методам труда и созидания»{392}. Понятное дело: вместо естественного поступательного развития — всплески отчаянного напряжения и относительно мирные паузы, заполненные не «органичной работой», а ожиданием того, ради чего сербские дети и воспитывались отнюдь не в добродетелях чешских «бюргеров», с их «малыми делами» и пианино в каждом втором доме{393}.

Известный литератор Велько Петрович, накануне I Балканской войны написал, что «Сербия возжелала войну, ибо ее не было больше трех десятилетий. За это время выросли новые поколения, уже не помнившие войны, но только слышавшие о ней от стариков. А в рассказах тех звучали и упреки молодым за недостаток патриотизма и слабость к западной культуре с ее комфортной жизнью без жертв»^{394}. Что ж, на эти упреки «новые поколения» и ответили осенью 1912 и летом 1913 гг. Согласно завещанию стариков!..

Таким образом, как мы старались показать, коллективный портрет серба начала XX в. вполне можно было бы подписать — Homo Militans^{395}, или «человек вечной войны», как его называли русские очевидцы^{396}[23].

Явления подобного рода («Humanitas Heroica») свойственны культурам пограничья, каковым издавна были Балканы, формируя у их носителей своеобразный этос поведения и идеалы героизма. Характерными чертами «образцового» защитника собственного этноса и культуры являются те, что объединены «драматизмом мученичества»{397}, когда «отдельная личность» приносится в жертву «всему сообществу».

Здесь, как нам кажется, корни «популярности» войны у сербов, что подтверждает и русский наблюдатель: «Общий народный подъем коренился в целых столетиях пережитой истории, в былинах и песнях, в наглядных политических уроках момента»^{398}.

Именно поэтому, — когда настала пора решающих столкновений, во имя отмщения Косова, они (словно доказывая мысль В.О. Ключевского, что «цементирующая сила — это традиция и цель»{399}) все, как один[24], и ринулись в бой. Да так, что видавшие виды русские дивились: «Здесь узловой пункт. Нет шума, нет пьяных, нет плачущих женщин. Вообще ничего похожего на наши родные картины при отправке на войну запасных…». И в глазах провожающей сына матери «ни единой слезинки». В них только одно — «Напред, сине, с Богом!»{400}.

Как и несколько лет спустя, во время Первой мировой войны, только сербская, как нам кажется, женщина могла написать сыну, оказавшемуся в австрийском плену: «Я все думаю, что, если тебя все-таки пленили, то ты, наверное, был ранен и не мог защищаться. Но, сынок, если ты сдался сам и при этом даже не был ранен, домой не возвращайся. Ты осрамил бы наше село, которое положило на алтарь отечества жизнь восьмидесяти трех героев из ста двадцати, сколько их всего было призвано в армию. Твой брат Милан погиб у Рудника. Должно быть, он был счастлив, когда видел, как его старый король стреляет из первых шеренг…»^{401}[25].

Скутари 1913 г.: проверка российско-черногорского союза на прочность

В.Б. Хлебникова

В 1910 г. Россия и Черногория стали официально, хотя и секретно, союзниками, подписав «Военное между Россией и Черногорией соглашение», которому предшествовала длительная и острая борьба в высших эшелонах российской власти. Глава правительства и представители финансового ведомства России, анализируя накопленный в конце XIX – начале XX вв. опыт, весьма скептически оценивали результаты и перспективы военно-политического сотрудничества двух стран, полагая, что денежные вложения в Черногорию неоправданно велики. Дипломатическое и военное ведомства смотрели на будущий военный союз более оптимистично, считая, что, как партнер, Черногорское королевство может быть полезно в случае войны на Балканах. На эту оптимистическую позицию изрядно повлиял черногорский двор, который через дочерей короля Николая Милицу и Анастасию сумел преодолеть сомнения и мрачные предчувствия российских покровителей.

Соглашение было подписано 2 декабря 1910 г. в Петербурге. 1-я статья обозначила главную мысль документа: «Деятельное содействие развитию и совершенствованию черногорской армии, с целью поддержания вооруженных сил Королевства на высоте современных боевых требований». Для достижения этой цели российское правительство брало на себя обязательство: «оказывать королевскому правительству помощь в форме субсидии на военные нужды наличными деньгами и материалами».

Во 2-й статье говорилось о том, что, по необходимости, российское военное министерство будет отправлять в Черногорию русских офицеров для обучения ее армии. А правительство Черногории обещало «не приглашать военных инструкторов из состава армий какой-либо другой державы». Статья 3 гласила: «Королевское правительство обязуется предоставить по первому призыву Его Императорского величества все вооруженные силы Королевства в распоряжение Его Императорского величества». Черногорский король в мирное и в военное время оставался «верховным вождем своей армии», действия которой должны были ограничиваться Балканским полуостровом.

4-я статья содержала положение о немедленной подготовке и регулярном обновлении оперативных планов Черногории, в соответствии с планами российского Генерального штаба. 5-я — предусматривала, что в случае войны начальником штаба черногорской армии будет русский офицер, «по выбору и назначению Его Императорского величества». Статья 6 разрешала российской стороне проводить регулярные проверки боеготовности черногорской армии.

Самой важной для России была 7-я статья соглашения, где было записано: «Королевское правительство обязуется не предпринимать своей армией никаких наступательных операций без предварительного соглашения с императорским правительством и не заключать военных соглашений ни с каким другим государством без согласия Его Императорского величества».

[15] В 1900 г. в Белграде было всего 27% неграмотных; в то время как на селе 88% населения не умело ни читать, ни писать (Зундхаузен X. Историја Србије од 19. до 21. века. С. 188)… Однако, и здесь не все так однозначно. Сохранились данные о количестве книг, прочитанных жителями столицы в 1903–1908 гг. И что мы видим? В 1903 г. сто белградцев прочли 16 книг; в 1906–22; а в 1908–15 (Ћуровић А. Модернизација образоваща у Краљевини Србији. 1905–1914. Београд, 2004. С. 109). Несколько странная для «читательской революции» динамика.

[16] В начале XX в. только 9% замужних женщин могли написать свои имя и фамилию (Зундхаузен X. Историја Србије од 19. до 21. века. С. 188).

[17] На рубеже столетий Герберт Вивиан проницательно заметил: «Все сербы — пламенные патриоты… И нет большего заблуждения, чем полагать, что готовность к войне — характерная черта одних лишь высших классов» (Вивијан X. Сербија — paj сиромашних. С. 90).

[18] В 1889 г., выступая в Народной скупщине, М. Джурич предложил, чтобы на всех торжественных заседаниях депутаты появлялись в национальном платье эпохи Неманичей — «в таком, какое носили тогда на наших старых саборах» (Терзић С. Патријархалне црте Тајсићевог радикализма (Ранко Тајсић као посланик 1889–1892.) // Ранко Тајсић у политичком животу Србије. Зборник радова. Чачак, 1994. С. 22).

[19] Известный российский педагог Е.Л. Марков, путешествовавший в 1895 г. по Сербии, оставил яркое свидетельство о встрече с сербскими крестьянами в одной придорожной механе (трактире): «Когда разговор зашел о Косовом побоище, то все заговорили разом и так горячо, что ничего понять было нельзя; но хозяин мианы сердито крикнул что-то и к нашему столику выдвинул высокого молодого парня. “Вот он лучше всех может рассказать про Косову битву!”, — кричали кругом. “Пусть он рассказывает”. Я подумал, что малый, вероятно, не очень давно учился в школе и почерпнул уже из книг свои сведения о великом побоище. Но оказалось, что он неграмотен, в школе никогда не был, а одарен необыкновенной памятью и знает наизусть все, что когда-нибудь читали и рассказывали ему. Действительно, он удивил нас подробным и складным рассказом обо всех подробностях Косовского погрома, об убиении Мурада, об измене Вука, о смерти царя Лазаря» (Марков Е. Путешествие по Сербии и Черногории. Путевые очерки // Русские о Сербии и сербах. Т. I. СПб., 2006. С. 310).

[20] Легитимность данного заключения вполне подтверждается выводом национальной историографии: «Обновление царства Душана являлось идеалом для многих сербских националистов XIX в.» (Макуљевић Н. Уметност и национална идеја у XIX веку. Београд, 2006. С. 85).

[21] Турска (сербск.) — Турция.

[22] Л.Д. Троцкий донес до нас определение «балканского мира», данное сербским министром финансов Лазой Пачу: «Балканский мир — это постоянная частичная изнурительная война…» (Троцкий Л.Д. Балканы и Балканская война // Русские о Сербии и сербах. Т. I. С. 507).

[23] Мы согласны с мнением М.В. Белова об амбивалентности традиционного сознания. «Архетип Homo Militans (человека войны), — пишет он, — оказался слабо востребован в эпоху Великого восточного кризиса 1875–1878 гг., когда русские добровольцы, прибывшие в Сербию, были шокированы малой популярностью войны, привязанностью местных крестьян к дому, земле. Включение тех или иных моделей традиционного поведения, очевидно, обусловлено сочетанием ряда факторов, еще нуждающихся в прояснении» (Белов М.В. Актуальность героического прошлого: история и политика в предвоенной Сербии // Модернизация vs война: человек на Балканах накануне и во время Балканских войн 1912–1913 гг.). М., 2012. С. 100. Несомненно, «внешние» события 1860–80-х гг. и реакция на них сербов еще подлежат анализу и объяснению — с точки зрения задействования именно конкретных «моделей традиционного поведения».

[24] И это — не метафора автора. Патриархальная модель общества (согласно формуле: сербский народ — сообщество равных) в условиях незавершенности процесса общесербского «освобождения и объединения» становилась средством и формой консолидации сербов Королевства, ибо малая расщепленность интересов внутри социума позволяла сохранять единство народного духа — эту важнейшую внутреннюю предпосылку будущего освобождения. Социальное равенство, как видим, отождествлялось с национальным единением… Объясняя подоплеку всеобщего подъема, захлестнувшего Сербию в начале I Балканской войны, российский наблюдатель писал: «В ряду причин того удивительного объединения, которое приходится наблюдать здесь, следует, разумеется, отметить и сравнительную неразвитость социальных отношений, а, следовательно, и социальных антагонизмов. Личность не успела еще выделиться из коллектива, а экономическое развитие не успело вырыть психологической пропасти между управляющими и управляемыми» (Вольский Ст. Письма с Балкан // Русские о Сербии и сербах. Т. I. С. 538).

[25] Отцы также не выбивались из традиционного правила. «Бывали случаи — найдет отец сына, а тому в бой идти уже нужно, в цепь становиться, и отец идет с сыном в цепь… Если сын ранен, он счастлив, что находится возле него, выносит его из огня, а если убит, то без слез хоронит, приговаривая: “Он исполнил свой долг, я счастлив, что имел такого сына”» (ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Д. 1348 (Табурно И.П. Доклад о ходе и результатах Балканской войны). С. 61)… А в октябре 1912 г., жена российского посланника в Сербии Н.Г. Гартвига зафиксировала: «Только что хоронили чиновника министерства иностранных дел Ковачевича, тело которого привезли в кусках из-под Куманова. Старик-отец перед прощанием обратился к сыну словами: “Прощай, юнак, ты видишь, я не плачу, ступай с миром к престолу Всевышнего и скажи царям Душану и Лазарю, что Косово поле освобождено”. Это был единственный сын старика» (Центральный Исторический архив Москвы. Ф. 179. Оп. 21. Д. 3017. Л. 31; Козлов В.Ф. Москва — Сербии. Из истории русско-сербских связей XVII – начала XX в. М., 2001. С. 51).