Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так болгарский дипломат Ризов пришел к серьезному, на деле — поворотному — решению: «После всех этих консультаций я стал открытым сторонником межсоюзнической войны, и уже на следующий день написал статью в газете «Народна воля», где высказал свое мнение — Болгария должна сделать «верховное усилие», чтобы теперь же завершить свое полное национальное объединение».

Возможно, объясняя в письме Сахарову это решение, Ризов специально упирал на свое внутреннее состояние, подчеркивал ощущение тревоги и кошмара. Но вообще-то никакого рубикона он не переходил. Как можно видеть из изложенного, на протяжении обеих Балканских войн Ризов все время был на грани дозволенного дипломату, с самого начала кампании мысль о возможности войны с союзниками не была для него устрашающей. И в определенный момент Ризов-дипломат досрочно, сам, de facto, не будучи официально отозван, покинул пост защитника интересов Болгарии, оставшись безудержным «македонствующим революционером». Свидетельство тому — и заключительный пассаж письма: «Таково мое участие в межсоюзнической войне. И если это составляет вину, я готов отвечать перед любым судом, соглашаясь уже сейчас, что моя нравственная ответственность в данном случае может считаться юридической виновностью. Это самая малая жертва, которую македонец может принести перед мученическим и окровавленным образом своей священной, осиротевшей и недобитой еще родины»^{494}. Такую самоидентификацию невозможно было скрыть ни под каким дипломатическим мундиром, долг македонствующего революционера был превыше всех других обязанностей. В данном случае — обязанности сохранить Болгарию, не толкать ее под удар, который, исходя из простой арифметики, выдержать она не могла. Поистине это было преступным безумием.

Балканские войны явились для болгарских дипломатов первым опытом приложения своих сил в боевых для страны условиях. Опыт оказался трудным: не хватало умения, профессионализма, выдержки. Да и, вероятно, просто знаний. Так, накануне Балканской войны в руководстве МИД ⅔ начальников были людьми с всего лишь с средним образованием^{495}. Г. Марков отмечает, что назначение видных болгарских деятелей посланниками (Бобчев, Салабашев, Тошев, Хаджимишев, Калинков) не принесло ощутимых результатов. О нашем герое он пишет особо: Ризов считал себя предопределенным быть, по крайней мере, министром иностранных дел и постоянно давал из Рима разгоряченные советы^{496}.

В отечественной науке специальное исследование деятельности Д. Ризова во время Первой мировой войны посвятил Г.Д. Шкундин. Ему пришлось констатировать, что болгарские историки оценивали результаты деятельности Ризова главным образом отрицательно^{497}. Характерно и такое его наблюдение, как постоянно прорывавшиеся у Ризова замашки комиты[27], его «македонствование»^{498}.

Случайно или нет, но Д. Ризов оказался не упомянутым в многотомной «Истории Болгарии» — в ее Т. 4-м, посвященном «Болгарской дипломатии от древности до наших дней»^{499}.

Иван Евстратиев Гешов и «делёж Македонии»: к истории дипломатической подготовки Болгарии к Балканской войне 1912–1913 гг.

М.К. Куманов

Балканская война 1912–1913 гг. — одна из самых светлых страниц болгарской военной истории. Общеизвестны восторженные отзывы в мировой прессе о боевых подвигах болгарских войск при Булаире, Шаркьое, Люле Бургасе, Петре, Гечкенли и др. Неувядаемой славой покрыло себя болгарское оружие и при взятии Одринской крепости в марте 1913 г.

К большому сожалению, не так обстоит дело с дипломатической подготовкой Болгарии к этой войне. Потому и героические победы болгарских солдат не привели к ожидаемым результатам. Можно со всей определенностью сказать, что для Болгарии подготовка к Балканской войне началась еще во время Берлинского конгресса 1878 г., когда из-за того, что русская дипломатия не имела возможности активно противодействовать воле великих держав Запада, болгарское государство, только что освобожденное в результате Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., было разделено на части. Не существовало болгарина, который примирился бы с несправедливыми решениями Берлинского конгресса. Глубокий след в народном сознании оставило всенародное движение протеста болгар против неправедного диктата западной дипломатии, как и протест вдов Карлова в Южной Болгарии и особенно Кресненско-Разложское восстание^{500}.

Обстоятельство, что в результате Соединения 1885 г. Восточная Румелия была присоединена к свободному Княжеству Болгария^{501}, вдохновило на борьбу против иноземного владычества и самую обиженную и оскорбленную часть болгарского населения — людей, живших в Македонии и Одринском крае, которые в силу решений Берлинского конгресса остались под властью Османской империи. Осуществление народной мечты требовало длительной и упорной подготовки^{502}. Добиться результата не удавалось, но заветная мысль не была и похоронена. Планы освобождения порабощенных собратьев, живущих за Рильскими и Родопскими горами, продолжали занимать болгарскую общественность и после неудачи Илинденско-Преображенского восстания 1903 г. Потому и в последующее десятилетие Болгария упорно готовилась к их реализации^{503}.

Между тем, случайно сложившиеся обстоятельства позволили Болгарскому княжеству разорвать узы зависимости от Османской империи, сохранявшиеся со времен Берлинского конгресса, — осенью 1908 г. Болгария приобрела независимость и равноправное положение с другими государствами европейского континента^{504}. Это большое и важное событие произошло, когда его меньше всего ожидали правящие круги Османской империи и соседние балканские государства.

А летом 1911 г. вспыхнула Итало-турецкая война. Италия, принадлежавшая к кругу великих держав в Европе, проявила аппетит к одному из африканских владений Османской империи и сумела им завладеть^{505}. Поражение Османской империи в этой войне подняло дух в балканских странах. Итало-турецкая война застала у власти в Болгарии коалиционное правительство Ивана Евстратиева Гешова, в котором были представлены деятели Народной и Прогрессивной партий. Наряду с премьерским постом Гешов возглавлял и министерство иностранных дел и исповеданий^{506}, т. е. можно со всей определенностью сказать, что после царя Фердинанда он был второй по значимости фигурой, обладавшей авторитетом в определении внешнеполитической линии страны. Естественно, он оказался и в центре дипломатической подготовки Балканской войны и участия Болгарии в ней.

На этот факт обращается внимание во всех публикациях о Балканской войне^{507}, однако, до сих пор нет ни одного специального исследования о конкретной деятельности Гешова в этом отношении. Подобной цели не ставит и автор настоящей статьи. Из-за ограниченности объема публикации, поскольку речь идет о статье, автор ставит перед собой задачу ответить лишь на один, но исключительно важный и судьбоносный для Болгарии вопрос — о разделе Македонии в результате Балканских войн. Именно в таком его решении видный политический и государственный деятель Гешов принимал не только непосредственное, но и руководящее участие.

Судя по имеющейся литературе, тогдашний премьер и руководитель болгарской дипломатии отличался большой словоохотливостью, так что мы располагаем его довольно обстоятельными заявлениями о личном участии в подготовке Балканской войны. Особенно интересно его сочинение «Балканский союз. Воспоминания и документы», увидившее свет в 1915 г., т. е. почти сразу после окончания Балканской войны, когда в его памяти были еще совсем свежи обстоятельства событий, связанных как с определением курса болгарской внешней политики, так и с его личным участием в действиях по вовлечению Болгарии в войну с Турецкой империей. В указанной книге Гешов не только широко распространяется о своей деятельности, но и публикует в качестве приложения тексты самих договоров 1912 г. Болгарии с Сербией и с Грецией. Единственный вопрос, о котором приводимые им сведения остаются скромными и неясными, — это вопрос о том, как случилось, что Гешов и болгарские правящие круги пошли на принятие фатального решения о дележе Македонии, согласившись со своими балканскими союзниками, в частности, с Сербией.

Известно, что вопрос о разделе Македонии (в данном случае речь идет о Вардарской Македонии) не впервые поднимался сербской стороной. Еще до того, как этот район оправился от неудачной для нашей западной соседки Сербско-болгарской войны 1885 г., вызванной мегаломанскими амбициями маниакального короля Милана IV Обреновича, Белград прощупывал, хотя и очень осторожно, всесильного в то время болгарского премьер-министра Стефана Стамболова на предмет дележа Македонии. Но его позиция была ясной и категоричной — нет, это невозможно^{508}.

После падения Стамболова в мае 1894 г. правящие круги Сербии, учитывая резкое изменение внутриполитической обстановки в Болгарии, вновь попытались инициировать щекотливый вопрос. Он обсуждался во время визита в Софию сербского короля Александра (1897 г.), которого сопровождал премьер-министр Джордже Симич. И вновь с болгарской стороны последовал отрицательный ответ. В этом отношении правительство д-ра Константина Стоилова строго держалось позиции предшественника^{509}.

Позиция и стамболовистов, и народняков основывалась, в первую очередь, на данных тогдашней этнической карты Македонии: здесь, в конце XIX в. болгары все еще сохраняли доминирующее положение среди населения (по сравнению с другими этносами), как это было до Русско-турецкой освободительной войны 1877–1878 гг.^{510}. Кроме того, благодаря активной церковно-просветительной деятельности Болгарской экзархии и помощи с ее стороны в 80–90-е гг. XIX в. была восстановлена значительная часть существовавших до 1876–1877 гг. болгарских церквей и училищ, которые пострадали во время Апрельского восстания и после него. Строительство велось и в ряде городов и сел на европейской территории Османской империи^{511}. Была создана духовная семинария в Константинополе (Стамбуле), в ней ковались церковные и просветительские кадры для болгарского населения, в первую очередь, — жившего в Македонии и Одринском крае^{512}.

В Белграде внимательно наблюдали за широкой и разносторонней деятельностью Болгарской экзархии. Дважды получив категорический отказ Софии на предложение поделить Македонию, правящие круги Сербии предприняли активные действия с целью усиления сербского влияния в ее вардарской части. Наряду с церковной и просветительской пропагандой они усилили и вооруженную. Большим успехом белградской дипломатии стало то, что в начале XX в. ей удалось получить от султанского правительства в Константинополе берат на назначение высшего сербского духовника Фермилиана митрополитом в Скопье^{513}.

Для достижения цели Сербия не жалела ни сил, ни средств. В интересах церковно-просветительской пропаганды была задействована и сербская дипломатия, установлены тесные контакты с правящими кругами Афин, не скрывавших своих аспираций в отношении Эгейской Македонии и в свою очередь ведших там активную пропаганду, в том числе вооруженную^{514}. Сербы заигрывали даже с Высокой Портой, ставшей, особенно после Соединения Восточной Румелии с Княжеством Болгария в 1885 г. и Илинденско-Преображенского восстания 1903 г., недобрым глазом смотреть на болгар в Македонии. И не только из-за указанных событий. «Ухаживания» Белграда явились для султанского правительства хорошим и желанным поводом, чтобы играть роль «балансира» в отношениях между Болгарией, Сербией и Грецией, причем не для урегулирования споров и недоразумений между ними, а совсем наоборот — с целью содействовать их обострению и таким образом на десятилетия вперед сделать невозможным построить мост между ними для возможного союза против Османской империи.

Увы! Большие планы Константинополя не осуществились. Действительно, сербская и греческая пропаганда в Македонии, как и жестокие репрессии турок в конце XIX – начале XX в. в отношении болгарского этноса в Македонии, привели к его сокращению на ⅕ часть. Но и после Илинденско-Преображенского восстания болгарский этнос здесь оставался самым многочисленным. Порабощенные болгары сохранили и крепкий национальный дух, чему способствовала Болгарская экзархия, вновь активизировавшая свою деятельность^{515}. Так что накануне Балканской войны 1912–1913 гг. не было никаких существенных обстоятельств, которые предполагали бы изменение официальной болгарской политики по македонскому вопросу^{516}. Как политик и государственный деятель с большим стажем, Иван Евстратиев Гешов не мог не быть в курсе дела.

И когда летом 1911 г. вспыхнула Итало-турецкая война, он был отлично осведомлен о поползновениях Сербии относительно Македонии. То, что они ни в какой мере не являлись платоническими, а, скорее, совсем наоборот, свидетельствует предложение тогдашнего сербского премьер-министра Милована Миловановича, сделанное Гешову в связи с начавшимися переговорами о болгаро-сербском союзном договоре. Милованович считал, что Македония (читай, Вардарская Македония. — М.К.) должна быть разделена на три части: одна — бесспорно болгарская, другая — сербская, а относительно третьей предстоял арбитраж{517}.

Вместо того, чтобы последовать примеру предшественников — Ст. Стамболова и К. Стоилова, Гешов ограничил свою задачу, предложив деление Вардарской Македонии «надвое», вместо «натрое». Такой подход знаменовал коренное отступление от болгарской точки зрения, базировавшейся на принципе неделимости этой области. Причем позиция лидера партии народняков Гешова была заложена в документ, принятый в октябре 1911 г., т. е. еще до того, как начались серьезные переговоры о заключении союза с Сербией. Этот документ — известный Pro memoria — был подготовлен Димитром Ризовым, тогдашним болгарским полномочным министром в Риме^{518}, который, будучи болгарином, рожденным в Вардарской Македонии, считался хорошим специалистом по македонскому вопросу^{519}. Сколь бы существенным ни являлся этот факт, он не мог быть определяющим для Гешова при поручении Ризову такой ответственной задачи. Для премьер-министра как «первого советника» царя, очевидно, важнее было другое, а именно то, что этот дипломат считался «доверенным лицом» Фердинанда^{520}.

Однако в составлении документа непосредственное участие принял и сам руководитель болгарской дипломатии. Таким образом, практически он взял на себя и главную ответственность за его содержание (курсив мой. — М.К.). Что касается Д. Ризова, не блиставшего высокими дипломатическими качествами, то некоторые авторы с полным основанием считают, что само его привлечение к составлению документа и тем более к переговорам о болгаро-сербском союзе, не было «удачным ходом болгарской дипломатии»{521}, т. е. ходом самого Гешова, как ее непосредственного руководителя. Кроме Ризова, премьер-министр советовался еще и с Димитром Станчовым, болгарским дипломатом с многолетним стажем, и бывшим в свое время министром иностранных дел и премьер-министром Болгарии{522}.

Правда, в Pro memoria имеется важная оговорка: Болгария продолжит держаться идеи автономии Македонии (что является видоизменением болгарской позиции начала XX в. о реформах в этой провинции — местных{523} и так называемых Мюрцштегских{524}). Но здесь же добавлено: в случае, если идея автономии не сможет быть осуществлена, следует приступить к разделу Македонии (курсив мой. — М.К.).

Эта оговорка отражает скорее стремление к паллиативу, чем к намерению коалиционного кабинета отстаивать исконную болгарскую позицию по македонскому вопросу. В конце первого десятилетия XX в. болгарским правителям в Софии уже было ясно, что идея автономии Македонии, особенно после подавления Илинденско-Преображенского восстания 1903 г., является битой картой, и что борьба за ее реализацию не найдет поддержки не только у Сербии, но и у Греции, а в еще меньшей степени у стоящих за ними европейских великих держав^{525}.

Тогда для чего она поднималась болгарской стороной? Очевидно, для того, чтобы притупить возможный протест со стороны общественного мнения в стране, которое никоим образом не приняло бы положения, что в случае удачной войны с Османской Турцией часть порабощенных в Македонии собратьев не войдет в пределы независимого Болгарского царства. А так поставленный вопрос — в случае неудачи с идеей автономии в порядке дня стоит раздел Македонии — болгарское общественное мнение оказывается перед свершившимся фактом. Как это и произошло на практике в последние месяцы перед Балканской войной.

По хорошо известным причинам заключенный в конце февраля 1912 г. (ст. стиль) договор между Болгарией и Сербией был тайным, и для болгарского общества оставался неизвестным до Балканской войны. Неизвестным он оставался и после того, как война началась. Практически первым, кто первым предал его гласности, был сам Иван Евстратиев Гешов — в указанном выше его сочинении.

Сразу возникает вопрос: мог ли болгарский премьер-министр отказаться от в третий раз выставляемого сербской стороной предложения «поделить Македонию» в качестве обязательного условия совместных действий Белграда и Софии против Османской империи? Прежде чем ответить на этот вопрос, следует сказать, что, несмотря на быстрое экономическое развитие Болгарии за прошедшие три десятилетия после ее Освобождения, когда применительно к первому десятилетию XX в. заговорили даже о так называемом болгарском чуде{526}, накануне Балканской войны она практически все еще оставалась аграрной страной, где ¾ национального дохода производилось в сельском хозяйстве, а основным занятием населения, которое на 80% было крестьянским, оставалось земледелие, причем обработка земли велась самым примитивным образом. То есть Болгария не располагала экономическим и военным потенциалом для ведения войны против Османской империи в одиночку. Нерадостной была картина и с точки зрения ее человеческого ресурса, который был в 5 раз меньше ресурса Османской империи. Турция, хотя и считалась не только болгарской, но и европейской дипломатией «больным человеком на Балканах», хотя и потерпела поражение в войне с Италией, все же располагала многократно большими экономическим, военным и человеческим потенциалом{527}, позволявшим ей справиться не только с Болгарией, но и с любым из остальных балканских государств, которое дерзнуло бы воевать против нее самостоятельно.

Не следует забывать еще одно обстоятельство: Италия, одержавшая победу над Турцией, поспешила летом 1911 г. — т. е. еще в ходе военных действий — предупредить все балканские государства, в том числе, понятно, и Болгарию, о необходимости сохранять мир, так как в случае военной акции против Константинополя (Стамбула), они не получат никакой поддержки^{528}. Весьма осторожной была позиция и других европейских великих держав, опасавшихся, что военный конфликт на Балканах приведет к преждевременному мировому конфликту, ожидавшемуся приблизительно к 1917 г.^{529}.

Так что и самым несведущим было ясно, что сколь бы ни была желанной война с Турцией, Болгария не могла решиться на самостоятельную акцию против нее. Ибо во всех случаях это означало бы конец ее существования на политической карте Европы. Данное обстоятельство хорошо понимали и в тогдашних политических сферах Софии. Понимали, что в одиночку воевать против Османской империи Болгария не может ни при каких условиях, но может — в союзе со всеми остальными балканскими государствами, или, по крайней мере, с частью из них, тем более, что у каждого из них были свои интересы, связанные с изгнанием османских поработителей с европейского континента.

[27] Комита — борец за освобождение болгар из-под османской власти; обычно они объединялись в группы наподобие партизанских, нередко прибегали к разбою.