Он сел на кушетку. Силы покидали тело, но решение уже было принято. Соколовский уйдет достойно, не как бьющееся от безысходности животное, а как тот, кто заложил фундамент новой ветви человечества..
Спустя полчаса дверь тихо открылась. Вадим сперва решил, что это снова врачи, но шаги были другими — осторожными, легкими, как у подкрадывающегося хищника. Появилась Настя. Ее четыре глаза блестели от слез, и она дрожала так, будто сама была больна.
— Ты… живой, -прошептала она и подошла ближе. — Почему они говорят, будто ты умираешь?
Вадим усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.
— Пока что живой. Но ненадолго.
Она опустилась на колени рядом с кушеткой, взяла его за руку. Ее горячая ладонь и холодный панцирь Вадима — контраст был почти болезненным. Слезы катились по ее щекам, падали на его хитиновую оболочку
— Почему? -ее голос сорвался. — Почему многие другие болеют, а я нет?
Вадим закрыл глаза и покачал головой.
— Тебя болезнь не задела. Видимо, твой организм не принял тот вектор. Или просто повезло. И это хорошо, ты должна жить.
Она всхлипнула, сжала его руку сильнее.
— Что я буду делать без тебя?
Он открыл глаза и посмотрел ей в глаза.
— Мне жаль, Насть. Я обещал, что мы станем нормальными людьми. Что у нас будет дом. Семья. А вместо этого войны и смерть. Я подвел тебя и остальных, слишком доверился этому зазнавшемуся идиоту…
Настя замотала головой, будто пыталась отогнать эти слова.
— Нет! Не говори так.
— Но это правда, — прервал он мягко. — Не надо горевать. В каком-то смысле я продолжу жить… Не зря же я наштамповал себе дубликатов.
Она всхлипнула снова, но сквозь слезы улыбнулась, невольно, против воли. Его сухая ирония, даже в этот момент, казалась ей по-своему спасительной.
— Ты дурак, -прошептала она, прижимаясь лбом к его руке.
Вадим погладил ее лысую голову.
— Может быть. Но ты должна быть сильной, все остальное неважно.
В его голосе было спокойствие человека, который уже принял приговор…
На следующий день в рой влились новые голоса. Они звучали плотнее, ниже, чем привычные — с иной частотой, словно тяжелый бас к привычному хору. Это были ветераны, бывшие солдаты российской армии, обращенные в зараженных и введенные в строй Защитником. Их дисциплина ощущалась даже в роевом поле: слаженные ритмы, единый такт, отсутствие хаотичных всплесков.
В лабораторию вошла массивная фигура в хитиновой броне. Под лампами поверхность ее панциря поблескивала, словно отполированный камень. Когда лицевые пластины раздвинулись, показалось худое бледное лицо с красными глазами — человеческое и в то же время уже не совсем.
Вадим, превозмогая головную боль и слабость, поднялся с кушетки. Пол качался под ногами, зрение двоилось, но он упрямо сфокусировал взгляд на вошедшем.
— Хреново выглядишь, брателло, -сказал Защитник, и в голосе его была смесь иронии и тревоги.
— Бывало и лучше. Но это уже не важно, мои дни сочтены, -обреченно констатировал Пророк. — Важно другое, нельзя допустить, чтобы Единство пало.
Защитник подошел ближе, сел рядом, положил тяжелую руку ему на плечо.
— Не беспокойся, брат. Я приму эстафету, сделаю все возможное. Позабочусь о Насте, о Дружке, о всех остальных, -он чуть нахмурился, перевел взгляд на Исаева. — Ну и заодно переломаю все кости этому «„гению“».
Вадим злобно ухмыльнулся.
— Еще клизму перцовую сделай, для полноты картины.