– Слишком тяжело для школьницы-подростка, только что потерявшей семью, – констатировал Гарретт, глядя на присяжных. – И вы перестали ходить в школу?
– Да.
– Но вы закончили выпускной класс и окончили школу, верно?
– Да. Я закончила весенний семестр благодаря домашнему обучению и репетиторству.
– Но вы никогда не возвращались в школу?
– Нет.
– Вы пропустили свой выпускной год?
– Последнюю часть, да.
– Значит, никаких друзей. Никакого общения. Никакого выпускного. Никаких праздников.
– Нет, ничего этого у меня не было.
– А как насчет университета? Вы подали документы, и вас зачислили в несколько университетов, правильно?
– Да. До того как все это случилось, я пыталась решить, куда поступать. Мы с родителями вместе над этим размышляли.
– Сейчас идет первый семестр года, который должен был стать вашим первым курсом в университете, но вы так и не пошли ни в один университет, верно?
Александра кивнула.
– Верно. Я решила, что не смогу учиться, когда вокруг столько СМИ, прессы, внимания и прочего.
– Потому что репортеры следовали бы за вами, какой бы кампус вы ни выбрали. Вы этого боялись?
– Да.
– На самом деле пресса узнала, какие университеты приняли вас, обнародовала эту информацию, а затем там прошли протесты. В Вирджинском политехе, в Клемсоне, в университете штата Джорджия.
Александра кивнула вновь.
– Да. Определенные организации в каждом из этих учебных заведений дали понять, что мне не будут рады у них в кампусе.
Гарретт оглянулся на присяжных.
– Девочка-подросток теряет всю свою семью, а из-за ненасытного аппетита нашего общества к болезненным подробностям чужих страданий, из-за нашего постоянного стремления найти козла отпущения и понаблюдать за скандалом – при этом масла в огонь подливают несправедливые обвинения и открытый для публики судебный процесс – этой девочке еще и не дали нормально закончить школу. – Тут он снова посмотрел на Александру. – Так что в университет вы пойти не смогли, и все ваше будущее будет омрачено некомпетентностью полицейского департамента и общественной одержимостью сенсационными преступлениями. Я правильно понимаю?
– Протестую, – сказал Билл Брэдли со стороны защиты. – Ваша честь, по ее собственному признанию, мисс Квинлан закончила школу. Не учиться в университете было ее личным решением. А мистер Ланкастер не может предсказывать будущее. Мы не знаем, чем мисс Квинлан будет заниматься в следующем году или до конца своей жизни.
– Протест поддержан, – сказал судья. – Мистер Ланкастер, придерживайтесь настоящего времени, пожалуйста.
– Конечно, ваша честь. Но вместо настоящего времени, – сказал Гарретт, повернувшись и посмотрев прямо на Билла Брэдли, – может быть, нам стоит вернуться в ночь на пятнадцатое января? – Гарретт снова повернулся к Александре, и его голос стал мягче: – Александра, вы готовы рассказать суду о том, что произошло в ночь, когда были убиты ваши родители и брат?
– Протестую, – повторил Билл Брэдли, встав из-за стола защиты, и на этот раз немного более оживленно.
Гарретт понимал, почему этот человек так агрессивно себя ведет. Штат Вирджиния во что бы то ни стало не хотел, чтобы суд услышал подробности, которые собиралась сообщить Александра.
– Мисс Квинлан не находится под судом за убийство, – пояснил Брэдли. – Я думаю, было бы несправедливо заставлять ее заново переживать ту ночь.
– Несправедливо? – Гарретт произнес это куда более эмоционально, чем Билл Брэдли. – С каких это пор штат Вирджиния озаботился несправедливостью? При всем уважении, Билл, это самая большая чушь, которую когда-либо несли в зале суда.
– Джентльмены! – сказал судья, ударив молоточком, чтобы призвать зал суда к порядку. – Обращайтесь ко мне, а не друг к другу. Вам понятно?