Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Чувство к матери — святое чувство. Кроме того, когда человек вспоминает мать, он становится ребёнком, а это прекрасно.

Поэтично он говорил о Бенаресе:

— Бенарес — сердце Индии, а утро в Бенаресе — сердце дня. Когда не было ни богов, ни храмов, люди всё равно молились, потому что была природа.

Мы шли по утреннему Бенаресу на берег священного Ганга. Утро было ранним, серебристым, и было что-то тревожное в чистом холодном воздухе. Словно белые птицы, раненные человеческой болью, срывались со стены одиноко стоящего храма (к стене был прикреплён репродуктор) слова молитвы: «Джай рам, джай, джай рам…». Птицы растворялись где-то в воздухе, а скорбный мотив молитвы «Да славится бог! Да славится, да славится бог…» обволакивал душу.

Накануне мы были в буддийском монастыре. К трём часам ламы собрались в храме, уселись рядами на пол и запели. Молитва, судя по всему, была бесхитростной и простой. Слова — что-то вроде:

повторялись. Пели ламы глухими, надтреснутыми голосами. Казалось, что они не поют, а скребут ложками ржавое дно миски. Ощущение не было произвольным. Ламы пели, а перед ними стояли пустые, с широко разинутыми ртами, большие алюминиевые кружки. (У каждого ламы была своя кружка, с которой он пришёл в храм.). Через какое-то время, когда много было спето, появились большие алюминиевые чайники, и кружки наполнились чаем.

Было что-то трогательное в том, что чаепитию, столь прозаическому для нас акту, предшествовала молитва.

Но здесь, над Гангом, молились о другом, о вечном — пели о бессмертии души. Здесь, на берегу священного Ганга, совершался один из самых таинственных обрядов индуизма — сжигали тела умерших, чтобы помочь бессмертной душе освободиться от бренного тела.

Мы плыли на лодке по Гангу и видели с середины реки, как несколько мужчин принесли на носилках из ещё зелёного бамбука тело женщины, укутанное с головою в красное, — лица не видать. («В красном хоронят женщин, если муж жив, в белом — вдов и мужчин», — объясняет Хари Каран.) Носилки с телом чуть опустили в воды Ганга, затем положили носилки на землю и стали готовиться к обряду сожжения…

«Живые знают, что умрут, а мёртвые ничего не знают… И любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чём, что делается под солнцем».

«Живые знают, что умрут…» Заметьте, это сказано библейским философом в утешение живым. О смерти — в утешение нам, живым. У нас преимущество — мы знаем, что умрём. И там, на священном Ганге, я думал об этих словах, древних, как жизнь и как смерть. А наша лодка тем временем плыла дальше по реке, и мы увидели, что и здесь возвышенное соседствует с будничным. Душа душой, а в водах Ганга купаются и моются, стирают одежду. Невдалеке же на шумных улочках торгуют железными кувшинчиками с припаянными к горлышкам крышками. В кувшинчиках — разных размеров и разной стоимости — вода из Ганга.

Конечно, моющийся в водах Ганга не просто моется и стирающий бельё не просто стирает. И тот и другой, по Хари Сингху, совершают обряд. Я бы сказал иначе: религиозное они сочетают с полезным. Но Хари Сингх настаивает на обряде и продолжает свой рассказ:

— Самое главное в этом обряде — познать себя, свою душу. Душа человека — это частица общей души. Мы это не можем понять умом, потому что ум конечен, а душа бесконечна…

Все религии мира пекутся всё больше о душе, предоставив каждодневные заботы о теле самим верующим. Не хлебом единым жив человек. Но ведь и без хлеба не проживёшь. Да и само это изречение «Не хлебом единым…» не снимает проблемы хлеба насущного. Считается (я бы сказал, демагогически считается), что проблема хлеба решена. А есть надо, надо прокормить себя и семью.

— Да, да! — соглашается Хари Сингх. — Нельзя религию ставить выше интересов народа. Я знаю, ваша коммунистическая страна всегда нам помогала… Но почему Индия, а Индия богата и талантлива, не может прокормить своих детей? Я много об этом думал. Если ни религия, ни культура не могут прокормить народ, то я вправе, очевидно, в них усомниться.

Профессор малаяльского языка Мадрасского университета С. К. Найяр ставил вопрос несколько иначе. В религии, как таковой, он не сомневался, но считал, что нельзя жить по одним лишь понятиям индуизма, нельзя, потому что эти понятия могут привести к пассивности.

— Наши религиозные доктрины, — говорил он, — взяты из священной «Гити». Махатма Ганди хотел объединить религию с политикой. Ему это не удалось. Многое сделал Неру. Он для меня как учёного и человека был нужнее. Неру спорил с Ганди, так как боялся, что народ будет жить пассивно, забыв, что каждый божий день надо что-то делать. Он говорил: «Ты хочешь молиться богу или вести машину?» Если поставить рядом Ганди и Неру, то Ленину был ближе Неру… Но как бы далеко мы ни продвинулись вперёд по пути прогресса, наша религия и наш бог всегда будут с нами. Запад сейчас задыхается. Они там ищут спасения в нашей религии. Но у них ничего не получается…

Французский профессор Жан Карпонтье, с которым мы познакомились здесь, в Мадрасе (в театре, во время антракта), словно был призван проиллюстрировать слова Найяра о бездуховности Запада.

Узнав, что я из Армении, Карпонтье воскликнул:

— Прекрасно! Вы возглавите офис дхармы в Армении и в Закавказье. Дхарма спасёт мир. Только дхарма.

— А что это такое? — поинтересовался я.

— Я сейчас еду в Кабул. Там мы открываем офис дхармы. А вы, значит, откроете офис в Армении.

— Но что это за учение?

— Дхарма спасёт мир. Я написал книгу. Её сейчас читает Индира Ганди. Мир может спасти дхарма.

— Нельзя ли в двух словах сказать, что же это такое?

— Дхарма — это когда человек занимается своим делом. Представляете, если каждый из нас будет заниматься своим делом, мир будет спасён, — горячился профессор, сухой подвижный человек с острым, фанатичным блеском в глазах. Он разъезжает по Индии с дочерью и именует свою поездку весьма значительно: «Экспедиция. Миссия дхармы».

Дочь, худая молодая девушка с плоской грудью и тонкими упрямыми губами, завороженно слушала отца. Она ему больше чем дочь, она его ученица, его последовательница.

Жан Карпонтье приглашал нас присоединиться к его экспедиции «Миссия дхармы». Чтобы перевести разговор, я спросил, давно ли он из Франции.

— Во Франции — эгоизм! — крикнул он. — Дхарма спасёт мир и Францию. Дхарма…

Во всех этих суждениях и Сингха, и Найяра, и Карпонтье, суждениях противоречивых, подчас сбивчивых и путаных, выразились жизненные противоречия, выразилась острота поисков политических и нравственных доктрин, на которые человек мог бы опереться в своей повседневной жизни.