Черная рука: читать начало книги онлайн

Многим «коренным» американцам кишащие толпы, темные лица и незнакомые языки казались признаком не прогресса, а анархии. Один из них – Генри Адамс[74], написавший:

Но для других перемены стали возможностью заработать деньги и утвердиться у власти. Таммани-холл, пожинавший миллионы за счет нового богатства, хлынувшего на Манхэттен, обратил внимание на многочисленных иммигрантов, пробивавших туннели метро и трудившихся на швейных фабриках. Ирландцам понадобились люди, которые могли бы стать своими среди сицилийцев и калабрийцев[76] и в день выборов привести их на избирательные участки. Поэтому, когда Дубинщик Уильямс увидел баржу, ловко снующую вдоль портовых причалов, и услышал отдающий приказы командный голос, он не мог не обратить на молодого итальянца внимание. Что-то особенное в манерах Петрозино – возможно, написанное на лице полное спокойствие – привлекло взор инспектора.

Уильямс крикнул, заглушая шум волн:

– Эй, почему бы тебе не вступить в полицию?[77]

Быстро глянув на кричавшего, Петрозино тут же направил судно к берегу, спрыгнул на причал и подошел к Уильямсу. Тот немедленно понял, что возникла проблема. При росте метр шестьдесят с небольшим юноша был слишком мелким для службы в полиции – минимально допустимым стандартом тогда считался рост на десять сантиметров выше. Но поскольку ирландскому копу доводилось решать куда более серьезные проблемы, чем низкорослость кандидата, он немедленно начал «пробивать» зачисление Петрозино в ряды полиции. И уже совсем скоро, 19 октября 1883 года, двадцатитрехлетний парень был приведен к присяге.

Для бывшего чистильщика обуви этот жизненный поворот являлся судьбоносным. Петрозино – один из первых итальянцев, принятых на службу в полицию Нью-Йорка, которая состояла тогда в подавляющем большинстве из ирландцев, только-только разбавленных считаными копами немецкого и еврейского происхождения. Его прием на работу стал важной вехой и для итало-американской диаспоры, которой до этого удавалось закрепиться лишь на крошечных позициях в структурах власти их новой страны. Но если Петрозино думал, что его прорыв будет высоко оценен соотечественниками, если ему казалось, что жетон с номером 285 подарит ему аплодисменты неаполитанцев и сицилийцев, обитающих на Малберри-стрит, то его ждало глубокое разочарование.

В свой первый рабочий день новоиспеченный полицейский надел синюю суконную форму и фетровый шлем с куполом, продел в кожаную петлю на боку дубинку из белой акации и вышел из здания, где снимал квартиру, на улицы Маленькой Италии. Смена форменной одежды стала лишь внешним признаком его переосмысления себя как американца. С первых же шагов его сопровождали крики итальянцев, однако звучали не поздравления, а «оскорбления, перемежаемые непристойностями»[78]. Уличные торговцы, завидев приближение Джо, объявляли: «Продается свежая петрушка!» (на сицилийском диалекте petrosino означает «петрушка»), предупреждая тем самым местных уголовников о приближении представителя закона. Вскоре Петрозино получил по почте первые угрозы убийства.

Как он без сомнения знал, в изнуренных солнцем местах, откуда происходили южные итальянцы, любой человек в форме считался врагом. «Правительство для них – это огромное чудище в лицах конкретных людей, – писал чиновник из сицилийского городка Партинико в 1885 году, – от государственного служащего до того привилегированного существа, которое называет себя королем. Оно жаждет все отнять, не стесняясь ворует, распоряжается имуществом и жизнями в интересах тех немногих, кого поддерживает масса прихвостней и штыков»[79]. Даже церковь относилась к исполняющим закон людям с презрением[80]. В тексте Taxae cancellariae et poenitentiarieae romanae, опубликованном между 1477 и 1533 годами, архиепископ Палермо отпустил грехи лжесвидетелям, а также подкупающим судей и препятствующим правосудию любыми другими способами – при условии, что обвиняемый вышел на свободу. По мнению церкви, преступники вполне могли искупить вину, сделав пожертвование в местный приход. Им даже разрешалось, в соответствии с этим особым толкованием церковного права, хранить у себя украденные вещи. Но вот полицейский, birro? Он мог быть только гниющим куском падали.

В ирландском или немецком кварталах города принятый в полицию новичок часто становился поводом для праздника, но в Маленькой Италии было совсем не так. Петрозино, как считали многие, присоединился к тиранам их новой земли. Он «стал выродком своей семьи», – как скажет позже один американец сицилийского происхождения. Примкнуть к иностранцам и добровольно стать полицейским означало совершить «крайнее и преднамеренное оскорбление» своих, которое нелегко было простить. «Поведение Петрозино явилось примером оскорбительной безнравственности – не чем иным, как позором, который требовал безусловного наказания. По мнению [сицилийцев], Петрозино нарушил ordine della famiglia в ее расширенном толковании, публично приняв сторону чужих против себе подобных и проявив таким образом крайний индивидуализм»[81]. Некоторые южные итальянцы заявляли, что Петрозино продал свою честь белым.

Даже прибыв в Америку последними и беднейшими из западных европейцев, уроженцы «сапога» в избытке сохранили доверие и любовь к своей родине. Как ни крути, но они верили, что культура, которую они несли, на голову превосходила культуру американцев. И почитать свои корни считалось долгом любого итальянца.

Однако Петрозино проделал путь, на который мало кто из них отваживался: он всем сердцем впитал надежды своей новой страны. Он принял ее ценности как свои собственные. Взгляды соотечественников, полные ненависти, вероятно, шокировали его. Прослыть «стукачом», стать в глазах обитателей Маленькой Италии информатором и чужим шпионом – наверняка это было болезненно. «Петрушка сделает американскую полицию вкуснее, – пошло гулять остроумное замечание, – но неудобоваримой она будет всегда»[82].

Разумеется, нашлось достаточно итальянцев, считавших иначе, знавших, что полицейские итальянского происхождения крайне полезны для колонии, и гордившихся достижениями Петрозино. Но поток писем с угрозами не иссякал, и содержание их становилось настолько тревожным, что Петрозино был вынужден сменить место жительства. Он перевез свои скудные пожитки в маленькую квартирку в ирландском районе. Почти немыслимое дело для итало-американской культуры – одинокий мужчина покидает колонию и живет среди иностранцев. Это определило Петрозино как straniero, то есть как чужака, живущего среди бледнокожих и малопонятных ирландцев. Остаться одному, без семьи, означало почти закончить существование, стать, по определению сицилийцев, un saccu vacante (пустым мешком) или un nùddu miscàto cu niènti (никем напополам ни с чем). Но на заре карьеры Петрозино явил решительную готовность порвать с традициями, веками управлявшими жизнью в Медзоджорно. Чтобы «подняться», ему пришлось уйти.

Изначально местом службы Петрозино стала Вырезка – территория между 23-й и 42-й улицами, с Пятой по Седьмую авеню, то есть самый беспокойный участок в городе. Первый произведенный им арест, зафиксированный в New York Times, связан с чрезмерно трудолюбивым актером, так страстно желавшим практиковаться в ремесле, что он ухитрился нарушить запрет на воскресные театральные представления[83]. По мере того как Петрозино набирался опыта, его ставили на патрулирование и других районов. Однажды вечером он отважился дойти до пирсов у начала Канал-стрит – гнойной адской дыры, заполненной матросскими барами и борделями. Ступая своим обычным энергичным шагом, Петрозино услышал настойчивые крики и заметил впереди суету. Группа белых мужчин, склонившись над лежавшим на тротуаре человеком, злобно его пинали. Жертву звали Уильям Фаррадей[84], и он был чернокожим.

Отношение к афроамериканцам со стороны сотрудников полиции Нью-Йорка не отличалось благостностью. Более того – многие копы были отъявленными расистами. Даже человек, которому вскоре предстояло стать комиссаром полиции, имел самое невысокое мнение о чернокожих жителях города. «Негр из Вырезки, – сказал однажды Уильям Мак-Эду, – это чрезмерно расфуфыренный, обвешанный украшениями бездельник и во многих случаях – заурядный уголовник»[85]. Однако услышав крики Фаррадея, представитель закона Петрозино колебаться не стал. Он немедленно бросился вперед, на бегу выдергивая дубинку из кожаного кольца, и, влетев в центр группы, тут же ударил спецсредством из акации по голове белого человека, с которым столкнулся. Несколько дополнительных ударов, и нападавшие сбежали.

«Меня пытались убить четверо белых, – вспоминал потом потерпевший. – Джо появился и спас меня в самый последний момент».

Фаррадей запомнил этот случай на всю жизнь.

Прирожденный полицейский, Петрозино демонстрировал еще и неплохие способности к языкам: он владел не только говором своей родной Кампании, но и большинством других региональных диалектов, на которых общаются итальянцы Нью-Йорка: абруццким, неаполитанским, сицилийским, апулийским[86]. Джо отличался неподкупностью: ни единого раза его не поймали на получении взятки. Он был исключительно жестким. Если он и проиграл хотя бы одну драку за свою долгую карьеру, то никто об этом так и не сообщил. Однако в первые годы службы его достоинства оставались в основном незамеченными. Петрозино вступил в ирландское братство, состоявшее из тех же людей, которые в школьные годы пытались оторвать ему голову в уличных стычках. Надеяться на продвижение по службе в Департаменте полиции Нью-Йорка итальянцу в те годы не приходилось. В отдел по расследованию убийств или детективное бюро, считавшиеся элитой департамента, принимали исключительно ирландцев и немцев. До конца века во всем управлении нельзя было найти ни одного детектива-сержанта итальянского происхождения – да и во всей стране, если уж на то пошло. Ирландцы считали службу в полиции Нью-Йорка своим неотъемлемым правом. Копы-ветераны часто дарили маленьким сыновьям на день рождения игрушечные дубинки, чтобы чада не расставались с ними до тех пор, пока не подрастут и не вступят в ряды полиции[87]. Один ирландец писал: «Невозможно было пройти и двух городских кварталов, чтобы не наткнуться на человека в синей форме по имени О’Брайен, Салливан, Бёрнс, О’Рейли, Мерфи или Макдермотт… По большому счету желанием отца сделать из меня полицейского руководила его ирландская кровь – еще с тех пор, когда я лежал в колыбели».

Даже с таким наставником, как Дубинщик Уильямс, Петрозино оставался аутсайдером. Дежурные пункты полиции, где ему частенько приходилось ночевать в ту первую зиму, а его форма, нагреваемая топящейся в центре комнаты пузатой печкой, исходила паром на подвешенной к стене веревке, были довольно прохладны для любого сына Италии, тем более что ирландские копы поглядывали на него с отвращением или плохо скрываемой ненавистью. Некоторые отказывались с ним общаться, а если и заговаривали, то называли в лицо «гвинеей». «Со всех сторон в департаменте он сталкивался с неприятием, – писал журналист об этом периоде в жизни Петрозино. – Молча и с достоинством он выдерживал насмешки, пренебрежительные обращения и оскорбления, которыми его осыпа́ли представители разных национальностей»[88]. Поскольку интенсивность итальянской иммиграции увеличивалась год от года, а на улицах по-прежнему царили предрассудки, то от любого вновь прибывшего, желающего «стать кем-то», требовалось в первую очередь покорное молчание. Но, как вскоре узнал Петрозино, это была далеко не полная цена, которую ему предстояло заплатить.

2

Ловец человеков

В начале 1895 года Тедди Рузвельт, не знавший, чем себя занять после того, как жена запретила ему баллотироваться на пост мэра Нью-Йорка, засел в своем поместье Сагамор-Хилл[89] на северном побережье Лонг-Айленда, в сорока километрах от Манхэттена. Он пребывал в подавленном, раздражительном настроении, чувствуя, что упустил свой «единственный золотой шанс, который никогда больше не повторится»[90]. Однажды от нечего делать он открыл альбом социального реформатора Якоба Рииса[91]. Фотографический труд «Как живут другие: исследования в многоквартирных домах Нью-Йорка» демонстрировал отчаяние, произрастающее в тени нового Манхэттена. Дикая бедность, безысходность и алкоголизм – вот главные темы творчества Рииса. Применяя новую технологию фотосъемки со вспышкой, он делал в многоквартирных домах на Малберри-стрит и в других районах нижнего Манхэттена снимки, например, босоногих детей, спящих на сливных решетках, или мужчин и женщин, теснящихся в крошечных комнатках подобно чумазым кроликам в клетках.

Фотографии шокировали Рузвельта, как и многих других представителей высшего общества Нью-Йорка, которые редко ступали ниже 14-й улицы – границы между энергично модернизирующимся Нью-Йорком и миром иммигрантов. Тедди немедленно перешел к активным действиям. «Ни один человек ни разу не помогал мне так, как он, – вспоминал Риис. – На следующие два года мы стали братьями по Малберри-стрит»[92]. Рузвельт стал главой Совета комиссаров полиции Нью-Йорка и с головой ушел в реформирование нью-йоркского полицейского департамента, печально известного своей коррумпированностью. «О воспой, небесная муза, горькое уныние наших полисменов, – злорадствовала газета New York World, флагман газетной империи Джозефа Пулитцера[93]. – У нас теперь есть настоящий комиссар полиции. И имя его – Теодор Рузвельт… Его чрезвычайно белые зубы почти так же велики, как у жеребенка. Они как бы говорят: „Скажи правду своему комиссару, или он откусит тебе голову!“»[94] Рузвельт набирал полицейских на основании способностей, а не партийной принадлежности, установил в полицейских участках телефоны, назначил проверки огнестрельного оружия и ежегодные медицинские осмотры, а также самолично ходил от участка к участку, желая убедиться, что его подчиненные серьезно относятся к своим обязанностям. Плохих детективов переводили на другие должности и даже увольняли. Открылись вакансии, и Рузвельт, понимая, что иммигрантские колонии нуждаются в охране порядка, приступил к поискам подходящего для такой службы итальянца. И вот Джозеф Петрозино 20 июля 1895 года, спустя каких-то двенадцать лет работы в полиции, стал первым в стране детективом-сержантом итальянского происхождения.

Встреча с Теодором Рузвельтом была равносильна хлопку по плечу рукой принца крови. Двое мужчин, столь похожих в своем бульдожьем упорстве, стали в некотором роде друзьями. «Он не знал, что такое страх»[95], – скажет позже Рузвельт о Петрозино словами, которые могли бы описать и его собственный характер. Со своей стороны, Петрозино быстро смекнул, насколько важную роль для карьеры может сыграть наличие такого покровителя, как Рузвельт. Новоиспеченный сержант принялся расхваливать комиссара перед журналистами и коллегами-копами при каждом удобном случае.

В должности детектива Петрозино развернулся по полной. Казалось, он почти не спал. Он вводил разнообразные новшества. Например, вовсю использовал маскировку, над чем другие детективы только посмеивались. Поговаривали, что гардеробная его холостяцкой квартиры превратилась в нечто вроде гримерки Метрополитен-оперы. Впечатляющий набор костюмов[96] мог превратить его в любую из дюжины личностей: чернорабочего, бандита, ортодоксального еврея, слепого нищего, чиновника из Управления здравоохранения, католического священника. Войдя в квартиру самим собой, Петрозино выходил кем-то другим. Он надевал рваный комбинезон, брал в руки кирку и устраивался на уличные строительные работы, ничем не отличаясь от любого сицилийца. И возвращался в штаб-квартиру после нескольких недель скрытного расследования с руками, покрытыми мозолями, – ведь детектив не изображал чернорабочего, он им становился, – и его записная книжка полнилась новыми зацепками. Он дошел даже до воплощения в жизнь стереотипа об итальянцах – шарманщика с обезьянкой.

Молодой детектив, чье образование ограничилось шестью классами, жаждал знаний. «Одним из главных его удовольствий были споры об эстетике с интеллектуальными людьми, – писал один журналист. – Чувствительный и эмоциональный, он умел дружить и был не чужд светским развлечениям»[97]. Джо мог казаться глупым, но лишь тогда, когда это необходимо было для работы. Он научился подражать повадкам grignono – новичка, впервые сошедшего с парохода из Генуи. Эта роль особенно хорошо удавалась Петрозино. «Он мастер в искусстве изображать робкую наивность, – сказал один итальянский писатель. – Но не один грабитель и убийца на собственном опыте убедились, до чего скор его ум и как ловки руки»[98]. Этот комментарий в некотором смысле апеллировал к невысокому уважению, питаемому большинством американцев к итальянцам: что может быть лучше и надежнее, чем сделаться невидимкой, спрятаться под маской тупого макаронника? Многие ирландские полицейские проходили мимо переодетого детектива, не замечая его.

Талант Петрозино засиял. Вместо того чтобы вести картотеки, как это было принято среди детективов, он носил все свои дела «в шляпе»[99], то есть помнил каждую деталь, включая имена тысяч итальянских преступников, их портреты, антропометрические данные, регионы происхождения, привычки и преступления, в которых они подозревались. Как-то вечером он поднимался по лестнице многоквартирного дома номер 2428 на Первой авеню, чтобы повидаться с жившими на верхнем этаже друзьями. Проходя мимо открытой двери одной из квартир, Петрозино увидел сидевшего за кухонным столом человека. Поднявшись еще на несколько ступенек, Петрозино замер на мгновение, затем спустился назад. Войдя в открытую дверь и приблизившись к мужчине, детектив велел ему встать, сообщил, что узнал в нем Синени, разыскиваемого по обвинению в убийстве бритвой четыре года назад в Чикаго Оскара Кварнстрома, и что это преступление карается смертной казнью. За два года до того Петрозино мельком глянул на ориентировку, разосланную чикагскими коллегами, и что-то в лице этого человека, попавшего в поле зрения на долю секунды, пробудило давнее воспоминание. Подозреваемый во всем сознался и был отправлен в Чикаго для судебного разбирательства[100].

Вскоре Петрозино стал опережать старших коллег. Он выследил и привлек к ответственности шайку «страхователей воскрешения»[101], члены которой покупали полисы страхования жизни, объявляли себя мертвыми, после чего жили на вырученные средства. Он раскрыл преступную схему: бандиты входили в доверие к невинным итальянцам, притворяясь, будто знали их в прежней стране, затем уговаривали оформить страховые полисы на их имя и после этого потчевали смертельной дозой яда[102]. За один год Петрозино добился рекордных для Департамента полиции Нью-Йорка семнадцати обвинительных приговоров за убийства[103]. К концу карьеры он отправил около сотни убийц на электрический стул или на долгие годы в тюрьму Синг-Синг.

Жители Манхэттена, и не только итальянцы, заговорили об этом новом неистовом детективе. Петрозино стал настолько знаменитым, что преступники, прибывавшие из Южной Италии, первым делом просили им его показать[104]. Они вставали на другой стороне улицы Малберри-стрит, напротив дома 300, и молча наблюдали, как люди в синей форме и детективы в штатском выходили, собирались на ступеньках или заходили в здание. Иногда преступники ждали часами, прежде чем их знакомый не наклонялся и не шептал им: «Это он». И вновь прибывшие всматривались в темноглазого человека с бычьей шеей, одетого во все черное, включая характерную шляпу-котелок. Они запоминали черты его лица, рост (иногда детектив носил специальную обувь, чтобы казаться выше), размашистую походку. Для любопытства существовала вполне конкретная причина: желание знать, как выглядит Петрозино, чтобы по возможности избегать его общества во время преступной деятельности. Однако безусловно, тут присутствовал и момент благоговения. Еще бы – приезжий итальянец, приятельствующий с самим Тедди Рузвельтом! Конечно, любопытствующие были ворами и убийцами, но они все еще оставались иммигрантами. «Петрозино, казалось, для многих олицетворял американскую историю успеха, – писал исследователь преступности Гумберт Нелли, – как внутри итальянской колонии, так и за ее пределами»[105].

Некоторым из этих людей суждено было вступить в «Общество Черной руки», распространявшееся в последние дни столетия подобно тифу по многоквартирным домам на Малберри-стрит.

То, что в конце XIX века самым известным итало-американцем страны стал человек, кого власть имущие уполномочили выслеживать и сажать в тюрьму своих соотечественников, многое говорит о положении общества того времени. Среди мигрантов из Старого Света попадались работники искусства и интеллектуалы – преподаватели классической литературы, писатели, оперные певцы и каменщики, создававшие великолепные произведения, – но таких страна почти не замечала. Зато Петрозино, «ловец человеков», очаровавший старую породу ньюйоркцев – потомков первых голландских поселенцев и англо-саксонских протестантов, был принят так, как ни один другой итало-американец его времени. Очевидно, представление страны об итальянцах было настолько узким и зашоренным, что могло вместить только две фигуры из тысяч, въезжавших через «ворота» острова Эллис: убийцу, наводившего ужас на законопослушных американцев, и его зеркальную противоположность – служителя закона. Их Спасителя.

Петрозино обладал особым качеством, которое объясняло, почему детектива уважали, даже боготворили на Мотт-стрит[106], по крайней мере те граждане, которые не питали к нему предубежденной неприязни. Это качество особенно ярко проявилось в деле Анджело Карбоне.

[74] Генри Брукс Адамс (1838–1918) – американский писатель и историк. Пытался применить физику динамических систем Клаузиуса, Гельмгольца и Уильяма Томсона к моделированию истории человечества.

[76] Калабрия – административная область в Италии, расположенная в самой южной части Апеннинского полуострова, или, выражаясь образно, «в носке итальянского сапога». От острова Сицилия ее отделяет довольно узкий Мессинский пролив.

[77] …почему бы тебе не вступить в полицию?: New York Times, 14 марта 1909 года.

[78] «оскорбления, перемежаемые непристойностями»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 38.

[79] «Правительство для них – это огромное чудище…»: Henner Hess, Mafia and Mafiosi: The Structure of Power, Lexington, Mass.: Saxon House, 1970, p. 27.

[80] Даже церковь…: там же (p. 26).

[81] Он «стал выродком…»: Gambino, Blood of My Blood, p. 260.

[82] «Петрушка сделает…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 38.

[83] Первый произведенный им арест…: New York Times, 16 апреля 1894 года.

[84] Ступая своим обычным энергичным шагом…: об инциденте с Фаррадеем читайте в New York Times, 11 апреля 1909 года.

[85] «Негр из Вырезки»…»: цитируется в: Thomas Reppetto and James Lardner, NYPD: A City and Its Police, New York: Henry Holt, 2000, p. 141.

[86] …абруццким, неаполитанским, сицилийским…: Anna Maria Corradini, Joe Petrosino: 20th Century Hero, Palermo: Provincia Regionale di Palermo, 2009, p. 25.

[87] Копы-ветераны часто дарили…: Arthur Carey, Memoirs of a Murder Man, New York: Doubleday, 1930, p. 6.

[88] «Со всех сторон… он сталкивался с неприятием…»: Parkhurst, The Perils of Petrosino, часть 5.

[89] Сагамор-Хилл был домом 26-го президента США Теодора Рузвельта с 1885 года до его смерти в 1919 году. С 1966 года является национальным историческим памятником, в который входит Музей Теодора Рузвельта.

[90] «единственный золотой шанс…»: цит. по: Sylvia Morris, Edith Kermit Roosevelt: Portrait of a First Lady, New York: Random House, 2009, p. 153.

[91] Якоб Август Риис (1849–1914) – датско-американский фотограф, один из основателей документальной фотографии, известный борец с социальным неравенством.

[92] «Ни один человек никогда не помогал мне…»: Jacob August Riis, The Making of an American, New York: Macmillan, 1901, p. 328.

[93] Джозеф Пулитцер (1847–1911) – американский издатель и журналист, родоначальник газетного стиля, названного позже желтой прессой.

[94] «О воспой, небесная муза…»: цитируется в книге Ричарда Закса «Остров порока» (Island of Vice, p. 79).

[95] «Он не знал…»: New York Times, 14 марта 1909 года.

[96] Впечатляющий набор…: ссылки на некоторые виды маскировок, которые он использовал, см.: Pettaco, Joe Petrosino, p. 40.

[97] «Одним из главных его удовольствий…»: New York Tribune, 14 марта 1909 года.

[98] «Он мастер…»: Pettaco, Joe Petrosino, p. 41.

[99] «в шляпе»: Why Petrosino Gets a New Office // New York Tribune, 4 октября 1905 года.

[100] Как-то вечером…: история позаимствована из статьи «Пойман через четыре года» (Caught After Four Years) // New York Times, 17 августа 1903 года.

[101] «страхователей воскрешения»: Frank Marshall White, New York’s Secret Police, Harper’s Weekly, 9 марта 1907 года.

[102] Он раскрыл преступную схему…: Gaudioso, The Detective in the Derby, p. 8.

[103] Петрозино добился…: White, New York’s Secret Police.

[104] Петрозино сделался настолько знаменитым…: история взята из: John Dickie, Cosa Nostra: а History of the Sicilian Mafia, New York: Palgrave, 2004, p. 172.

[105] «Петрозино, казалось, для многих…»: Humbert Nelli, The Business of Crime: Italians and Syndicate Crime in the United States, New York: Oxford University Press, 1976, p. 95.

[106] Мотт-стрит – узкая, но оживленная улица, проходящая с севера на юг в районе Манхэттен (параллельно Малберри-стрит). В настоящее время неофициально считается «главной улицей» Чайнатауна. В XX веке отрезок Мотт-стрит южнее Канал-стрит являлся частью «Пяти углов», печально известного района трущоб в нижнем Манхэттене.