Бонжур, Софи: читать начало книги онлайн

Душа Элис Нокс была для Софи, возможно, и непознаваема, но, боже мой, как же Элис любила свой инструмент! Словно любовника. Словно идеального мужа, которого у Элис никогда не было.

Из его недр она извлекала музыку, в которой слышался то сладкий соблазн, то дрожь гнева и страха, но все это, увы, исполнялось чересчур бравурно, а порой и фальшиво – в зависимости от настроения исполнительницы. Репертуар был очевиден: «Элизе» Бетховена, этюд Шопена и т. д. Но чаще всего и с наибольшей охотой она играла «Les barricades mysterieuses» (Таинственные баррикады) Куперена[10].

«Слушай внимательно… – так, помнится, сказала Софи ее мать, ее обожаемая мать, когда однажды Элис принялась разбирать эту вещь. А Камилла, которой было уже трудно дышать, продолжала: – «Les barricades» написаны французом. Таким же, как мы с тобой. И если ты будешь слушать внимательно, то, может быть, из его музыкального рассказа поймешь, кто ты такая. Или хотя бы начнешь понимать».

И, немного помолчав, она прибавила: «Знаешь, Софи, не может быть, чтобы Элис оказалась такой уж плохой. В ее игре так много страсти и тоски».

Да, «Les barricades»… Когда умерла Камилла, Элис играла именно эту вещь. Осберт бесился от ярости в своем логове, а она все играла. И вернувшись после очередного визита в «Питт-Хаус», Элис всегда играла именно эту вещь. Иногда ей неким волшебным образом даже удавалось передать красоту и загадочность музыки Куперена, мерцание калейдоскопической мелодии, гармонию переплетающихся и взаимопроникающих тем. Слушая ее игру, Софи плакала и думала: Я же француженка, мне здесь не место. Я должна жить в Париже. Затем она успокаивалась и, заинтригованная, пыталась разобраться: что же такое на самом деле эти таинственные баррикады? Кого и от чего они защищали, кому служили щитом?

Но в доме священника найти ответ на этот вопрос было невозможно.

И Софи начинала думать о любви Камиллы. О чуде этой любви.

«Пока твоя мать была жива, этот дом тоже был живым и действующим, – часто повторял Осберт. – А мы чувствовали себя благословенными».

Но Софи помнилось лишь то, как ее мать без конца занималась уборкой, стиркой, готовкой, не получая за это никакой благодарности. Зная лишь предельную усталость.

– Эти Ноксы – просто тупые свиньи! – именно так гневно высказывалась в их адрес маленькая Софи. Про себя, разумеется. Да и дом священника казался ей очень плохим местом. Но, став старше, она стала себя поправлять: во-первых, это несправедливо по отношению к свиньям, которых она считала весьма интересными существами, а во-вторых, хоть Осберт и Элис – люди и впрямь довольно противные, но все же не насквозь отвратительные. Они же стараются быть хорошими. И прихожан стремятся наставить на тот путь, что указан Господом. И для них всегда благотворительность выше собственного комфорта. И вообще, если не считать истории с Камиллой, они так подходят друг другу, что их брак можно считать практически идеальным.

А вот то, что говорил Осберт насчет хозяйствования Камиллы – сущая правда: пока домашним хозяйством занималась она, в доме не просто поддерживался порядок, но и сам дом в какой-то степени процветал.

«У нас, к счастью, – в отличие от гостиницы в Вифлееме[11] – места вполне достаточно», – сказал Осберт, выбрал в группе измученных французских беженцев, выстроившихся в ратуше Винчелфорда, глубоко беременную Камиллу и увез ее в Пойнсдин.

– Нам пришлось бежать от фашистов, перебираться через горы, драться из-за места в лодке, – рассказывала дочери Камилла. – И мы все время куда-то шли. А в итоге нас, как скот, загнали в эту ратушу, и люди подходили и рассматривали нас, точно и впрямь скотину покупали. Ох уж эти англичане… – Камилла помолчала. – Всегда такие надутые, важные.

Софи не совсем понимала тогда, о чем говорит мать, что именно она вспоминает. Теперь же она понимала уже почти все. Понимала эту униженность побежденных. Эту бесконечную усталость и чувство, что выжить попросту необходимо.

После смерти Камиллы у Софи навсегда осталось в памяти, как мать, нежно ее обнимая, прошептала:

– Ах, Софи, как мне жаль, что мы здесь оказались!

Софи посмотрела вниз и увидела, что ее ноги в школьных сандалиях буквально утопают в пыли и грязи, покрывающей пол. Это зрелище лишний раз напомнило ей, что теперь протест в ее душе окончательно созрел и укоренился. Что теперь у нее есть заветная цель, и она во что бы то ни стало должна этой цели достигнуть. Во всяком случае, здесь она ни за что не останется. Хотя ей еще во многом необходимо разобраться. Она должна понять, как устроен этот мир. Как взаимодействуют его части. Что такое она сама, какую роль она играет в этом мире.

Дверь в кабинет Осберта была открыта, и внутри никого не оказалось, так что Софи решила рискнуть и войти.

Ее, как всегда, поразила красота этой комнаты: по низу, примерно в половину человеческого роста, стены были обшиты панелями из английского дуба; широкое окно с тесными переплетами имело на редкость изящную форму. Общее впечатление портили лишь грубые книжные стеллажи, расположенные вдоль одной стены, да хаотическое нагромождение книг и бумаг на письменном столе Осберта.

«Преподобный Нокс – настоящий ученый, – утверждала Элис. – И пользуется всеобщим уважением как человек, обладающий твердыми устоями и глубоко мыслящий».

Слова и тон идеального послушания, но за ними, как догадывалась Софи, скрывался рвущийся у Элис из души вопль ярости.

Да, преподобный Нокс действительно был ученым. Его комментарии к очередному изданию сказок братьев Гримм получили весьма положительные отзывы в академических кругах. Он вдоль и поперек анализировал историю Синей Бороды и его «непослушной» жены.

Путь к обретению истинно духовной эрудиции долог и требует немалых усилий, и ему пока удалось преодолеть лишь часть этого пути – так, по крайней мере, скромно утверждал сам Осберт, – ибо у него не раз возникало острое искушение свернуть в сторону и попробовать другие жизненные удовольствия.

Если бы он этому искушению поддался, то мог бы, например, отложить написание трактата о реальных и потусторонних доказательствах тех изменений, которые претерпела англиканская вера, и заняться, скажем, сочинением романа со сложным переплетением сюжетных линий и – предпочтительно – основанного на любовной истории.

Помимо множества полок с трудами по теологии и истории, весьма сложными для понимания, в его библиотеке имелось и немало увлекательных исторических романов, и количество их запросто могло бы поспорить с библиотечным фондом Винчелфорда. «Полезно знать, что именно любят читать твои прихожане, – говорил Осберт, когда Софи спрашивала его насчет этих книг. – Исторические романы – это дверь в их души. – И предостерегающе подняв палец, он прибавлял: – Но такие книги не для тебя, Софи».

Осберт, должно быть, знал о ее налетах на библиотеку. О том, с какой жадностью девочка глотает книги и как неаккуратно украдкой сует их потом не на ту полку.

– Спроси меня, Хет, по истории, что хочешь. Хочешь, я расскажу насчет наследственного безумия королей Валуа?

– Господи, да какое мне до них дело!

– Ну тогда о резне во время Войны Роз? Или об отвратительном и подлом предательстве Жанны Д’Арк? Или о глупости Мэри, королевы шотландской, или о блестящем уме Елизаветы I, или о тупом упрямстве Карла I?

– Ну хорошо, раз уж тебе так хочется, рассказывай, – соглашалась Хетти, которая всегда стремилась сделать человеку приятное.

[10] Франсуа Куперен (1668–1733) – композитор, органист, клавесинист, прозван «Купереном-великим». В роду Куперенов было несколько поколений музыкантов. Музыка Куперена отличается мелодической изобретательностью и прихотливой орнаментикой. Многие его произведения объединены в циклы.

[11] Намек на то, что в маленьком палестинском городке Вифлееме в гостинице не нашлось места для беременной Девы Марии, и младенец Иисус в итоге родился в яслях.