Бонжур, Софи: читать начало книги онлайн

Однако ни та ни другая не двинулись с места.

На подъездной дорожке девчонки так и роились вокруг приехавших за ними родителей, а те щедро рассыпали приказания, предостережения, советы. Лидди и ее лучшая подруга Роз, опираясь на клюшки для хоккея и лакросса, стояли поодаль и смотрели, как родители укладывают их чемоданы в багажники совершенно одинаковых автомобилей «Форд Перфект». Потом мать Роз предложила им сэндвичи из эмалированной коробки с крышкой, и обе девушки стали с аппетитом закусывать. А отец Лидди, скрывшись за капотом автомобиля, хорошенько хлебнул из карманной фляжки.

Как сказал бы в своей проповеди Осберт Нокс: тем, кому дано, часто бывает дано больше, чем нужно, а это нехорошо. Мисс Чемберз преподносила эту мысль несколько иначе. «Ваши родители, – говорила она, – рассчитывают, что вы, закончив «Дигбиз», обрели не только хорошие манеры, но и способность быть глубоко благодарными за все те знания, которые вы здесь получили. Хорошие манеры и правильное поведение – это еще и умение понимать друг друга, умение в любом случае вести себя разумно. – И она прибавляла: – Если, конечно, не возникнет нового всемирного конфликта. – И, словно забивая последний гвоздь, завершала свою речь: – Война – это ужасно, девочки!»

Софи наблюдала за упитанными, важными, суетливыми родителями – женщины выглядели старше, чем она ожидала, – и за их возбужденными дочерьми. Ну, точно гусята, стремящиеся к воде!

Хетти слегка ущипнула ее за руку.

– Постарайся придать своей радостной физиономии хоть чуточку трагизма.

– Зачем? – Будущее казалось ей одновременно и страшно далеким, и пугающе близким, так что ее напускная храбрость и насмешливая улыбка выглядели довольно жалко, потому что… ей было страшно.

– Я знаю, ты считаешь, что здесь с нами обращались жестоко… – Хетти словно призвала на мгновение всю свою мудрость. – Так вот: они вовсе не были жестоки. Просто лишены воображения. И совсем нас не любили. Но мы не должны мешать всех в одну кучу, не должны смешивать понятия.

И все же что-то заставляло их медлить, по-прежнему стоя на школьном крыльце.

– Но все это теперь закончилось, – сказала Софи с какой-то незнакомой ноткой в голосе. – И нам пора в путь.

Глава вторая

Согласно всеобщему мнению, внешне дом приходского священника в деревне Пойнсдин выглядел совершенно очаровательно.

Его строители, безусловно, руководствовались классическими принципами гармонии и элегантности. И весьма успешно их применяли. Окна в доме были большие со скользящими рамами, а исхлестанные ветрами старые камни стен создавали ощущение, что здесь могут обитать только чистые духом, благонравные люди. Но, если верить слухам, здешние обитатели были людьми совсем иного свойства. В эпоху головорезов и контрабандистов, рассказывал Софи сосед, Фред Панкридж, жители этого дома прятали в подвалах контрабанду, в кладовой хранили оружие, а стены библиотеки не одно десятилетие уродовали кровавые пятна, следы жестоких расправ и столкновений.

Дом был обернут лицом к югу, подобно бдительному часовому возвышаясь над целым морем буйной растительности и чудесным лугом с мягкой травой, за которым тянулось болото с жесткими кочками, а за болотом расстилалось море. (То самое море, которое во время войны влекло мать Софи все дальше и дальше.)

Итак, холодным июньским днем Софи с чемоданом тащилась по Чёрч-лейн. В воздухе пахло дождем, как, впрочем, здесь часто бывало летом. Типичным английским летом.

Чемодан оттягивал руки. Неясное будущее давило, буквально пригибая к земле. Впереди маячила тоскливая жизнь в доме приходского священника.

– Здравствуйте, мисс… – Софи как раз проходила мимо огородов, и Фред Панкридж, подвязывавший бобы, на минуту приостановил это занятие и внимательно посмотрел на нее. Могла ли она считать его своим другом? Да нет, скорее просто знакомым. Но человеком Фред был верным, надежным. – Говорят, вы школу закончили?

– Ну да.

– Значит, теперь мы с вами будем чаще видеться, когда вы за овощами будете приходить.

– Да, мы с вами еще не раз увидимся, Фред.

Стоило перешагнуть порог дома священника, и любое радостное настроение мгновенно улетучивалось. Исчезало также сколько-нибудь оптимистическое восприятие жизни, и казалось, что тебе предстоит вступить в бой с некой чрезвычайной, поистине чудовищной запущенностью, которая, похоже, до сих пор вполне мирно сосуществовала с тотальной апатией здешних хозяев, особенно усиливавшейся, если речь заходила о ремонте или хотя бы временной починке чего-то. Оконные рамы просели и перекосились, двери невозможно было закрыть, полы обрели отчетливый наклон, свежая краска воспринималась как нечто чуждое. Отсутствовал даже элементарный комфорт. Стулья требовали ремонта. Кухня была оборудована кое-как, а те немногочисленные занавески, что были еще способны закрывать окна, представляли собой сущие лохмотья.

Осберта Нокса хозяйственные проблемы не интересовали. Элис, во время работы в приходе постоянно призывавшая к чистоте и добропорядочности, крайне редко (а может и никогда) решалась взять в руки тряпку, ведро с водой и мыло. Видимо, была уверена, что Всемогущий уж как-нибудь найдет время и сподобится сам отскоблить грязный унитаз.

Царивший в доме беспорядок Ноксы ухитрились превратить в некую добродетель. А Осберт, проживая в грязи и разрухе, даже поддразнивал прихожан собственными философскими установками, утверждая, например, что ничего хорошего в чрезмерном комфорте и изнеженности нет, и пытался с помощью риторических приемов скрыть реальные бытовые трудности.

– Нам повезло: у нас есть крыша над головой! Ну разве это не счастье?

Все это он произносил с уверенностью человека, на которого возложена невероятно важная миссия.

Хотя, если быть справедливой – вот только хотела ли она быть справедливой? – жалованья приходского священника Осберту Ноксу едва хватало на топливо и продукты питания, а на все остальное не оставалось почти ничего, так что приходилось довольствоваться уверенностью в собственной правоте да убеждать в этом других. «По-настоящему важно лишь то, как мы сами себя ведем, – вещал Осберт со своей кафедры. – Важна наша правдивость. Прозрачность наших поступков. Не вынужденное, а искреннее преклонение перед Всевышним и смирение перед Ним. И спокойное достоинство в присутствии вышестоящих лиц. А самое главное – никогда не лгите!»

По большей части прихожане его словам верили. Ибо хотели верить, ведь он желал им добра. Как ни странно, Софи тоже верила. Вера делала жизнь куда более терпимой.

Войдя в холл и поставив чемодан на пол, она глубоко вздохнула, чтобы побороть подступающий тоскливый ужас.

Столик в холле был покрыт толстым слоем пыли. Окна требовали тщательного мытья. Щербатые плитки пола заскорузли от грязи. Дверь в гостиную (ей, правда, пользовались крайне редко) была распахнута настежь, но Софи и так знала, что увидит там все те же два кресла и диван, просевший настолько, что сидеть можно было лишь на самом краешке, как на жердочке, а также маленький купленный по случаю столик, в основном служивший для демонстрации роскошной Библии в сафьяновом переплете, принадлежавшей Осберту (более дешевые версии Библии валялись по всему дому). В дальнем конце гостиной стояло фортепьяно с открытой крышкой; его пожелтевшие клавиши были похожи на нечищеные зубы.

Ах, это фортепьяно!