Хорошая женщина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Филипп сам не знал, как долго лежал он в таком полузабытьи. И вдруг до его сознания дошли какие-то звуки, дрожавшие в горячем, душном воздухе, чарующие, неземные звуки, постепенно слагавшиеся в гармонический узор, — минорная мелодия, прекрасная в своей простоте и трагическая, неотвязная и неотступная. Пели высокие, жалобные голоса. Весь напев был очень несложен — не больше десяти тактов, если изобразить его нотами, принятыми в музыке цивилизованных народов — и повторялся снова и снова, как бесконечный монотонный плач.

Филипп приподнялся и, обхватив загорелыми руками колени, весь превратился в слух. Он напряг все свои слабые познания в туземном языке и, наконец, понял смысл песни. Звенящие голоса повторяли одну и ту же фразу:

Медленно поднялся он на колени и увидел, откуда доносилась песня. Вдалеке, на краю широкой прогалины в прибрежном тростнике, протоптанной лесными чудищами, показалась вереница туземных женщин, тонких и стройных, как папирус, окаймлявший берега озера. Судя по амулетам и украшениям, это были девушки. На головах они несли глиняные кувшины и, подходя к озеру, наполняли их водой, затем подымались по отлогому берегу к плантациям ямса, принося животворную влагу иссохшей, жаждущей земле.

Филипп узнал девушек, — они были из отдаленной деревни, куда еще не проникла деятельность Наоми и Свенсона. Но хоть он и видел их не раз, теперь они казались другими: на их движениях лежал отпечаток гордого спокойствия, в них чувствовалась уверенность, что за ними никто не наблюдает. Один ряд подходил к воде, другой шел ему навстречу в такт бесконечного напева. Размеренно мелькали силуэты чернокожих красавиц. Их приподнятые, девственные груди и тонкие тела отсвечивали черным мрамором в лучах солнца.

На четвереньках подполз Филипп к просвету между деревьями и увидел, куда движется процессия. Это была плантация ямса, посреди которой возвышалось уродливое изваяние — полузверь, получеловек, — вырезанное из обрубка дерева и раскрашенное яркими красками, отвратительный идол, похожий на тех, что ему довелось видеть на оргиастических празднествах в Мегамбо. Проходя мимо идола, девушки падали ниц перед ним, а каждая третья поливала водой из своего кувшина живот непристойного божества. Филипп понял смысл происходящего. Случайно стал он свидетелем религиозного обряда, которого еще никто, кроме совершавших его девушек, не видел.

Одному из жителей Мегамбо выкололи глаза за то, что он подсмотрел возлияния богу плодородия.

И вдруг Филиппа охватило страстное, неудержимое желание запечатлеть каким-нибудь способом красоту зачарованного хоровода, строгую размеренность движения черных силуэтов, мрачное величие заунывного напева. Если б можно было передать миру — широкому миру за гранью океана — если б можно было передать ему всю красоту этой сцены! Тонкие, коричневые от загара руки Филиппа судорожно сжимались от желания нарисовать ее. И в его памяти возникли далекие, далекие дни детства, когда он рисовал картинки для Мэри Конингэм, стремясь растолковать ей, что именно видит он в окружающем мире.

Затем пение внезапно оборвалось, и черные фигуры, как тени, исчезли в темном лесу. Филипп остался один в мире, вдруг преображенном, ставшем чем-то нереальным, в котором каждая краска заблистала по-новому, каждое дерево опоясалось сиянием. Уснувшее озеро, блестевшее, как зеркало, под пламенеющим солнцем, озарилось неведомой до сих пор красотой.

Странный это был, совсем новый мир. В нем Филипп чувствовал себя попрежнему одиноким, но одиночество это было другого порядка. Страха больше не было. Каким-то таинственным образом Филипп увидел и понял многое, доселе скрытое от его взоров.

Был полдень, и стоял палящий зной, когда Филипп подошел к миссии. Еще издалека услышал он знакомые звуки, похожие на жужжание роя пчел, а подойдя ближе, он увидел Наоми, восседавшую под тростниковым навесом главной хижины на небольшом помосте, сколоченном для нее Свенсоном для того, чтобы ее длинные юбки не волочились в пыли. Перед нею, прямо на раскаленной земле, сидело девять девочек, облаченных в бесформенные мешки красного и белого коленкора. Монотонным голосом повторяли они за Наоми рассказ о посещении царицей Савской царя Соломона. Библейские отрывки заучивались в неуклюжем переводе Наоми, но они ухитрились придать им мерный, однообразный ритм и раскачивались взад и вперед в такт напева.

Умной женщиной была Наоми! Из всей библии она выбрала историю чернокожей царицы.

И вот Филипп заметил, что за этой сценой наблюдает еще один зритель, чужой и притом белый. Зрителем была женщина, одетая по-мужски с той только разницей, что вместо брюк на ней была надета чрезвычайно короткая юбка, едва доходившая до высоких охотничьих сапог. Высокая и тощая, с длинным лошадиным лицом, загорелым и обветренным, она стояла, как мужчина, раздвинув ноги и засунув руки в карманы отчаянно заношенной и грязной куртки. В блестящих голубых глазах светился большой ум. На вид ей можно было бы дать от сорока пяти до шестидесяти лет.

Тут Филиппу бросилось в глаза, что опушка леса, на фоне которого стояла незнакомка, кишела неграми, стряпавшими что-то на кострах. Ими командовал нервный желтолицый мужчина с орлиным носом чисто арабского типа.

При приближении Филиппа дама резко обернулась, но, бросив на него испытующий взгляд, возобновила внимательное разглядывание Наоми и ее учениц. При этом она заговорила вполголоса, точно Филипп зашел во время богослужения, которое ни в коем случае нельзя прервать.

— Меня зовут лэди Миллисент Уимбрук. Я остановилась здесь по пути на юг и просила оказать мне гостеприимство на несколько часов, так как достать хорошую воду для питья в этих краях очень трудно.

Проговорив это ровным металлическим голосом, она перестала замечать Филиппа: ее внимание, казалось, было всецело поглощено зрелищем урока. В уголках твердо очерченного рта играла едва заметная насмешливая улыбка.

Какая-то угроза чувствовалась в присутствии этой английской лэди, и раскаленный воздух казался насыщенным электричеством. Словно в их среду попало сильное взрывчатое вещество, готовое с минуты на минуту взорваться, так что на него можно было только смотреть, остерегаясь прикоснуться. Кроме того, англичанка далеко не отличалась мягкостью и приветливостью.

Она пообедала вместе с ними за столом топорной работы Свенсона, причем угостила их нежнейшим мясом антилопы, убитой ею в то же утро на охоте. Об Африке она отзывалась с каким-то мучительным напряжением, точно она ее ненавидела и презирала и в то же время не могла бороться с ее мрачными чарами.

— Эти проклятые негры — никуда негодный народ, — говорила лэди Миллисент, — они, например, и пальцем бы не шевельнули, чтобы спасти меня от голода и жажды. Только кнут моего араба держит их в узде.

Но лэди Миллисент снабдила их множеством ценных сведений о племенах, кочевавших вокруг озера, и о северных соседях последних. Она, повидимому, отлично знала эту часть Африки.

— Я — старая дева, — сердито сказала она, — и впервые ступила ногой на эту гнусную землю пять лет тому назад в обществе моего брата, который вскоре умер от лихорадки. Теперешнюю поездку я предприняла, чтобы познакомиться с местностью, где до меня побывали только Ливингстон и еще один или два путешественника.

Озерные племена, рассказывала она, народ мирный, снискивающий себе пропитание скотоводством. Крупного рогатого скота у них мало, но зато имеются бесчисленные стада тощих коз, разведение которых началось чуть ли не в допотопные времена. Почва здесь плодородная, если выпадает достаточно дождя, и люди довольно зажиточные и добродушные. Миссионерам, вероятно, будет нетрудно обратить их в христианство, так как они по-детски любят всякие сказки, а библия, как известно, полна занимательными баснями. (Здесь Наоми поморщилась, а Свенсон выпучил глупые глаза от удивления и ужаса). Народ они невоинственный, и когда их северные соседи, живущие грабежом и разбоем, обрушиваются на них набегом, они попросту скрываются в зарослях, забирая с собой все свои пожитки. На месте остаются только пустые хижины, которые одинаково легко сжечь и вновь сколотить.

Только раз Наоми перебила ее робкой репликой:

— Наши впечатления от этих племен — совсем другие. Действовали мы только кротостью, и она сделала чудеса. Конечно, они воруют и лгут, но ведь мы пробыли здесь только три года, и, в конце-концов, мы заставим их понять, что это грех.

Лэди Миллисент положила вилку на стол.

— Милая моя, — сказала она твердо, — негры не знают, что такое грех. Они не понимают, о чем вы говорите. Мой покойный брат говаривал, что единственный порядочный негр — это мертвый негр, и чем дольше я живу на свете, тем больше убеждаюсь в его правоте.

После этих слов за столом воцарилось тяжелое молчание. Очевидно, незнакомка хотела оскорбить их. Но Наоми и Свенсон, серьезное, детское лицо которого обильно покрылось испариной, относились добродушно к ее выпадам, даже когда лэди Миллисент позволила себе заметить, что «миссионеры наделали много бед. Так, на северо-западе негры отказались от полигамии, и все лишние жены превратились в проституток. Вместо того, чтобы спать с одним мужем раз десять в году, они спят с тремя стами шестидесятью пятью мужчинами. Вот, что вы несете неграм».

Тут Свенсон не удержался.

— Если б я умел говорить, я бы поспорил… — выпалил он, — но я слаб насчет разговора.

Бедняга! Он только умел работать на бога своими огромными, неуклюжими ручищами!