«Ну же!» — яростно думал я, закрыв глаза — «Ну же, сволочь проклятая! Ты таскала меня, когда я не хотел! Так унеси сейчас, когда мне это нужно! Куда угодно! В болото, в море — только не оставляй рядом с Зубоскалом!»
Я вкладывал в эту мысленную мольбу всю свою ярость, весь страх, всё отчаяние. Но компас лежал в ладони мёртвым, безжизненным грузом.
А снаружи уже раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. И голос, совсем близко, прямо за дверью:
— Смотри. Этот склеп — дверь приоткрыта.
— И замок валяется… Эй, кто внутри? Выходи, и будет проще.
Я отшатнулся от стены, прижимая к себе компас. Белгард прижался к моим ногам, издав тихий свист. Я видел, как тень упала на щель, как скрипнула старая древесина. Моя рука инстинктивно потянулась к ножу за голенищем — смехотворный, бесполезный жест.
«Так глупо» — пронеслось в голове — «Пережить всё это, чтобы сдохнуть в гнилом склепе из-за куска камня и своего любопытства!»
— Гори ты синим пламенем! — прохрипел я, обращаясь к компасу, к сёстрам, ко всему этому безумному миру!
И в тот же миг, когда дверь с грохотом распахнулась, и я увидел силуэты двух людей в чёрных плащах, компас взорвался ослепительной белизной.
Она сожгла всё вокруг, испепелила звуки, запахи, само ощущение тела. Мир сжался в одну сверкающую, невыносимо яркую точку. Я не чувствовал ни падения, ни полёта.
Был только этот всеуничтожающий свет.
И где-то на его фоне, уже теряясь, мелькнуло лицо одного из людей Зубоскала — искажённое леденящим душу изумлением. Он протянул руку, его пальцы были в сантиметрах от моей груди…
Но было поздно. Свет поглотил всё — и потащил меня за собой.
Сознание вернулось медленно, будто я всплывал со дна тёмного озера. Первым ощущением стала мягкость под спиной. Не холодный камень склепа и не раскалённый шлак, а что-то упругое и живое. Трава. Я почувствовал её влажную прохладу даже сквозь ткань куртки.
В ноздри ударил знакомый, горьковатый запах трущобного воздуха, смешанный с ароматом влажной земли и… чего-то цветочного. Я лежал на спине, уставившись в знакомую стеклянную крышу, сквозь которую проглядывало бледное, предрассветное небо.
Я был дома! На своей крыше, в своём укрытии.
Мы сбежали! Уф, как же… Как же хорошо, что удалось удрать! И как же хорошо, что я так и не снял маску!
Рядом раздался довольный голос:
— Ну наконец-то! А то я уж думал, ты впал в вечную спячку, прыгун.
Я с трудом повернул голову. Рядом с неразожжёным очагом сидела та самая «белка». Она пристально разглядывала меня своими огромными изумрудными глазами, а её лапки перебирали мои отмычки.
— Где… Как мы… — мои попытки задать вопрос утонули в хрипе. Горло было сухим.
— Ты привёл нас сюда, — ответило существо, как будто это было очевидно, — Хотя место, скажу я тебе, так себе. Сыро, пахнет отходами жизнедеятельности. Почему ты торчишь в такой дыре?
Я с трудом сел, потирая виски. Голова гудела, ощущалась невероятная слабость — будто я проспал целый месяц.
— Это мой дом, — пробормотал я, оглядывая свой сад на крыше, — И он меня устраивает.
Существо фыркнуло.
— Нет, ты не понял, прыгун! — белгард отложил деталь и сделал несколько прыжков по мягкому грунту, широко размахивая лапками, — Я не про эту конуру! Я про всю эту ветвь! Зачем ты здесь трёшься?
Я уставился на него в полном недоумении. Слова были знакомы, но их сочетание не складывалось ни в какой смысл.
— Какая ещё ветвь? — спросил я, чувствуя, как нарастает раздражение, — Я не понимаю. Говори яснее.
Пушистый замер и пристально посмотрел на меня. Его весёлое выражение сменилось на сосредоточенное, почти научное любопытство. Он медленно приблизился, встал на задние лапки и вытянул мордочку ко мне.
— Странно… Очень странно… — прошептал он, — Ты же такой же, как я. С другой ветви Древа, конечно, но… такой же. Разве ты не чувствуешь?