И прихвостни Густаво – ему под стать. Если не считать некоторых стилистических промахов вроде подтяжек на белой майке, лысые, в берцах и куртках-бомберах, то типичные представители неонацистской группировки.
– Это у твоей породы такой приемчик – прикидываться мертвым перед лицом опасности? Потому как, если ты еще сам не понял, ты в опасности. Во-первых, потому, что ты низшее существо, а нам противны низшие существа. Во-вторых, потому, что ошибся этажом. И в-третьих, потому, что до меня дошли слухи, будто вздумал прикалываться над моей девушкой.
Оливо чешет нос.
– Валерия, – произносит.
– Я знаю, кто моя девушка, обезьяна, – мне не нужно об этом рассказывать. – Однако сбой в корректных выражениях у него все-таки случается, и тот факт, что они ворковали целыми днями во дворе, оставляет у меня мало надежды, не знаю, понятно ли объясняю.
Звенит звонок, значит перемена закончилась. Оливо оборачивается к автомату и опускает в него монетку.
– Какого хрена? – смеется один из четверки.
– Глухой, наверное.
Оливо нажимает на две кнопки и ждет, когда выпадет пакетик с сушками. Наклоняется, чтобы взять его. В этом положении Густаво ударом колена мог бы размозжить ему голову о стекло. Его череп снова с легкостью раскрылся бы, и уборщикам пришлось бы полдня наводить чистоту.
Однако этого не происходит. Оливо поднимается, оборачивается: коридор опустел. Остался только он и они.
– Ты дальтоник, – говорит Оливо.
– Что ты сказал? – Густаво улыбается, зубы у него красивые.
– Ты заметил коричневый цвет брюк и серый – шапочки, но не назвал цвет моей куртки… Ты не был уверен, зеленая она или красная. Неспособность различать эти два цвета – типичный признак дальтонизма. Поэтому Валерия никогда не носит красные или зеленые вещи, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Это значит, что ты никогда не сможешь стать десантником или военным пилотом, хотя хвалишься насчет этого друзьям. Дальтоников не берут на такую службу, но ты это уже знаешь. А теперь знают и они.
Густаво приоткрывает рот от удивления. Четверка вроде пытается улыбнуться, но не получается.
– Ты чё несешь? – начинает один, что стоит рядом.
– Херню. А сейчас уходим, – говорит другой. – Потом отлупим его.
Густаво обеими руками хватает Оливо за воротник куртки. Казалось, все на этом и закончится, но он начинает поднимать куртку, а вместе с ней и Оливо. Теперь его хайкеры касаются пола лишь мысками.
– Откройте окно, – говорит Густаво.
– Блин, Гус, ты чё несешь?! Тут полно народу!
– Насрать. Открывай это чертово окно!
«Вот и поржем», – думает Оливо, – я, блин, наверное, похож на бумажного змея, если все, кто меня ненавидит, вдруг непременно хотят отправить в полет, не знаю, понятно ли объясняю.
Один из четверки идет к окну, намереваясь открыть его. Оливо все еще держит в руках пакетик с сушками, в то время как Густаво тащит его к открытому окну. Вот они уже и рядом, с улицы тянет прохладой и городским смогом.
– Густаво! – вопит кто-то из глубины коридора.
Густаво останавливается, но не отпускает хватку. Мгновение – и рядом оказывается Серафин:
– Отпусти его, придурок!
– Это еще почему? – спрашивает он, впрочем, для его провокационной натуры это вполне здравый вопрос, думает Оливо.
– Потому что я тебе говорю! – звучит другой женский голос, который Оливо узнал бы среди тысячи, хотя еще неделю назад никогда не слышал его.
Густаво поворачивается к двери соседнего класса, из-за которой выглядывает совершенно спокойное лицо Элизы Баллот.
– Густаво Илларион ди Брессе́! – повторяет профессор. – Я велела тебе отпустить этого юношу!
– Не злитесь, проф, – улыбается Гус, возвращая Оливо на землю. – Я увидел вашего протеже в этой отпадной рыбацкой куртке, и мы проверяли, насколько она крепкая.