– Куда же вы уехали, Марьсергевна? – бормотал Алеша, потирая ноющие виски. – Мне она позвонила в одиннадцать пятьдесят, – обращался Алеша уже к Мише. – А с парковки выехала в одиннадцать пятьдесят пять. Кроме меня никому из наших не звонила. В двенадцать десять я пытался перезвонить ей, и телефон был отключен… что странно.
– Значит, что-то произошло в эти пятнадцать минут между ее выездом и твоей попыткой дозвониться.
– Но она не могла далеко уехать за это время. Ребята отслеживают по камерам возможные направления. Почему она так поздно поехала на работу?
– Она предупредила всех, что собирается на телевидение по нашему делу, пресс-конференция или что-то такое.
– Да, точно… репортаж… ролик информационный так и не вышел же по новостям.
– Не знаю, Леха. Скорее всего. Тихо, Селедцов звонит. Да, Егорка. Да… где? Ага… понял. Да-да. А дальше отследили? Возле Раздоров нет уже… понял. Все, понял. Спасибо.
– Ну? – Алеша нетерпеливо дергал фенечки на шее и порвал одну.
– Ее машина выехала на Рублево-Успенское… но до села Раздоры не доехала. Где-то на этом участке потерялась. Камер там нет.
– Точно она за рулем?
– Егор говорит, да. Снимок смазан, но это она, можно узнать.
– Почему тогда телефон был отключен? И опять Рублево-Успенское… там ведь задержали «итальянца»? Ну… этого… который у-умер.
– Чертовщина какая-то. – Стариков неприязненно передернул плечами.
– Чертовщина, – согласился Алеша и еще раз задумчиво протянул: – Чертовщи-и-и-и-ина-а-а-а. Довезешь меня в Черемушки?
– К Веронике? А работа?
– Я на больничном… еще… наверное. Сегодня точно.
– Поехали.
Мишина старая «тойота», праворульная и рожденная, наверное, еще в прошлом веке, тронулась с места на удивление плавно, почти бесшумно, оставляя, правда, за собою шлейф выхлопных газов, воняющих преисподней. Миша выкатился с придомовой дороги на широкий проспект и тут придавил педаль газа настолько, насколько позволяло движение. Водил он мастерски и с упоением.
– Миш, напомни, какого числа твой день рождения?
– Седьмого декабря. Нескоро. А что?
– Семь… это… Колесница, кажется. Седьмой старший аркан – Колесничий. Они хорошие водители обычно.
– Леша, ты нормальный? Ты всерьез веришь в эту… хрень?
– Не знаю, Миш, все в голове смешалось. Только не надо ржать. Иногда чудится странное. Будто… я и есть Лада Миртова, и я карта Мир, или чувствую себя, не поверишь… Хароном нашим, будто мысли его думаю, колдовство какое-то замышляю и считаю, что я карта Смерть. А когда глаза закрываю, все двадцать две карты разом вижу, как… как в хороводе вокруг меня. Каравай-каравай, кого любишь, выбирай… Уже даже запомнил их все по номерам и изображениям.
– Здорово тебя приложило, Леха. – Миша с тревогой посмотрел на приятеля. – Может, в больничку?
– А? Не, не надо. Давай к Веронике.
Вероника открыла сразу, ждала. И нет, не потому что предвидела Алешин приезд, а потому что он ей позвонил заранее. Кофе уже варился на кухне, перебивая бодрящим ароматом сонный дым курящихся палочек. Рыжий Маффин грелся в тонкой полоске света, просочившейся в комнату через узкую щель меж задернутых штор.
Алеша обнял девушку за плечи, уткнулся носом в кудрявую макушку. Алешу нельзя было назвать высоким и мощным, но даже в его объятиях Вероника казалась хрупким росточком, тростиночкой.
– Зачем ты ушел из больницы? – Она укоризненно покачала головой, а он в который раз удивился глубине ее хриплого голоса, так не вяжущегося с образом полунимфы-полуподростка.
– Пытался выяснить, откуда у Лады взялась подвеска.
– Выяснил?
– Ну-у-у… есть вероятность, что кто-то еще в ее институте носит такую же. Ищем. Вероника, знаешь… можешь? – Алеша отвел глаза, криво, с усилием улыбнулся. – Есть пара вопросов и просьба.