Подобно элементам русской игрушки, составляющие мира, воспринимаемого при знакомстве с «Ангелом», последовательно заключены одна в другую, ведь реальность манускрипта, созданного Джоном Ди, оказывается в пределах реальности современного Майринку повествователя, барона Мюллера, а она, в свою очередь, попадает в рамки нашей реальности, в виде книги, лежащей сейчас перед читателем этих строк.
Заметив три основных элемента в предложенной Майринком модели общения с читателем, можно в дальнейшем следить за удивительными превращениями. В этом случае обнаружится, что система меняется по мере того, как воспринимающее сознание погружается в романный мир, а границы между сферами барона Мюллера и Джона Ди становятся все менее отчетливыми, начиная с того момента, когда описанный в XVI веке запах пантеры врывается в XX столетие вместе с Асией Хотокалюнгиной. Так, вероятно, должно быть в мире иллюзий, в котором «записанные или рассказанные сновидения сбываются» и пределы исчезают.
Одновременно с границей между реальностями утрачивает ясность и граница между письмом и чтением. Ее постепенное исчезновение существенно, ведь мир «Ангела» создается исключительно посредством изображения двух процессов — создания и восприятия текстов: литератор Мюллер знакомится с манускриптом Джона Ди, делает выписки и ведет собственный дневник, создавая произведение, напоминающее роман. Рассмотренный в этом аспекте, «Ангел западного окна» оказывается книгой о чтении и письме, происходящих параллельно. Впрочем, прежде всего это роман о чтении, ведь чувства и размышления Мюллера-читателя изображены детально, тогда как письмо представлено действием, которое осуществляется само по себе. Таким образом, становится заметной еще одна «матрешка»: читатель книги, вовлеченный в повествование необходимостью активно домысливать и трактовать изображаемое, воспринимает романные события глазами читателя и писателя Мюллера, а тот, в свою очередь, видит романный мир сквозь призму сознания Джона Ди, автора рукописи, который долгое время и сам был владельцем уникальной библиотеки и страстным читателем.
Расплывчатые контуры элементов этой системы тоже исчезают в процессе повествования. Так происходит не только потому, что Мюллер и Ди превращаются в единую личность, но и потому, что каждый, кто внимательно всматривается в последний роман Майринка, все более явно идентифицирует себя с рассказчиком, анализирующим и переживающим свое чтение. Реальный читатель, воспринимающий фрагменты текста через посредничество выдуманного читателя Мюллера, находит в романе описания собственных впечатлений: «Благодаря самоконтролю от меня не ускользнуло, что я все больше и больше перестаю понимать, кто я такой! Я иногда как бы перестаю существовать и читаю все словно чужими глазами. Обратив на это внимание и поразмыслив, я замечаю странную вещь: кажется, будто не мой мозг работает, а мысли рождает „нечто“, находящееся вдали от меня самого, сидящего над рукописями».
Найдется в романе и ироническое, но одновременно — серьезное описание того влияния, которое обычно оказывает на читателя типично «майринковская» манера письма: «Вот тут-то и началось самое странное: я был другим, и я был самим собой, я в одно время был и здесь и там, на своем месте и где-то далеко, за пределами бытия, вне своего существа… <…> Что-то сместилось, а каким образом… выразить это словами не берусь. Да, пожалуй, произошло именно смещение: пространство и время как бы сдвинулись, так бывает, если смотреть, надавив пальцем на глазное яблоко — видишь предмет смещенным, вроде он настоящий, но в то же время что-то искажено, и непонятно, какой глаз дает истинно верную картину».
Если совершить увлекательное странствие среди загадок и тайн вместе с повествователем «Ангела западного окна», то многие чувства и мысли читателя, возникающие в процессе знакомства с художественной реальностью, совпадут с впечатлениями барона Мюллера и Джона Ди, а граница между этими тремя мирами на время рассеется. Наверное, в таком случае можно будет сказать о себе словами из произведения: «…я за столом в кабинете, а чувствую себя так, словно очутился где-то вдали от мира, но не в одиночестве… словно я где-то вне земного пространства и вне обычного времени…» Тогда книга станет путешествием к глубинной основе собственной личности не только для героя романа, не только для его автора, но и для того, о ком Майринк однажды сказал: «Настоящий читатель стал редким явлением, чудом». Хочется надеяться, что времена изменились.
Интерес Майринка всегда был сосредоточен на движении человека к совершенству, что отчетливо проявляется во всех романах писателя. С этой точки зрения, «Вальпургиева ночь» и «Ангел западного окна» удачно дополняют друг друга, поскольку изображают духовную реализацию главных героев в полярно противоположных ракурсах.
В «Вальпургиевой ночи» внутренняя жизнь нескольких персонажей, в равной степени важных, предстает в сочетании с драматическими явлениями внешней действительности. При этом изображение хаотичного мира, окружающего нас, становится объектом самого пристального внимания и играет чрезвычайно существенную роль. Своего рода ключом к пониманию произведения служит следующий фрагмент: «30 апреля наступает Вальпургиева ночь. И тогда, по народному поверью, вырываются на волю злые духи. Но есть и космические Вальпургиевы ночи, ваше превосходительство. Однако они так далеко отстоят друг от друга во времени, что человечество не может хранить их в памяти и потому они всякий раз кажутся новым, небывалым явлением. И вот теперь пробил час этой космической Вальпургиевой ночи. Высшее опускается в самый низ, а низшее возносится к самым вершинам».
Воздействие неподвластных человеку демонических сил на действительность приводит в произведении к бунту как кульминации действия и в конечном счете к гибели почти всех фигур. С их смертью как переходом в сферу невидимого повествование прекращается. Эпизодически появляющиеся «духовные персонажи» или герои, стремящиеся достичь совершенства, лишь подчеркивают чудовищность земной жизни, которая отражается в кровавых сценах пражского восстания.
Создавая свой последний роман, Майринк пытался осознать собственный духовный путь, а потому наполнил повествование отзвуками предшествовавших произведений. О «Вальпургиевой ночи» в нем напоминает многое — и Прага, ее кварталы, памятные места, и лейб-медик по имени Тадеуш, его дом, и даже сама дата 30 апреля, ставшая важной вехой в жизни Бартлета Грина. Можно без труда обнаружить и другие аллюзии. Однако событий внешней жизни в «Ангеле западного окна» почти не найти. Читатель блуждает в лабиринте памяти, до последней страницы даже не подозревая о том, как выглядит Джон Ди и как зовут второго главного рассказчика.
Объектом изображения является, прежде всего, невидимая реальность — мир человеческих иллюзий, которым правит Ангел. Неслучайно мудрец рабби Лёв говорит о нем как о «повелителе тысячи ликов», «перешедшем из человеческой плоти в стихию огня». Именно его бесконечно многообразные облики, миражи воспринимают герои произведения, сталкиваясь с явлениями внутренней реальности.
Таким образом в романах писателя отразились плоды исканий его жизни, прежде всего посвященной поиску самого себя. Еще во время работы над «Вальпургиевой ночью» Майринк рассуждал в письме другу: «Единственное, что достойно поисков, — это лишь самое глубинное „Я“, то, которым мы являемся и всегда были, не подозревая об этом. Это „Я“ — всегда субъект, чистый дух, свободный от формы, времени и пространства…» В дальнейшем представления об истинной сущности человеческой личности постепенно заменили Майринку Бога: «Вы назвали меня искателем Бога. Это неверно; я не ищу Бога, я с ним расстаюсь. Мы ничего не знаем о Боге, и тот фантом, который мы возводим для себя в мире нашей фантазии, тот идол, которого мы называем „Бог“ — он только заграждает нам путь к единственному, что мы, действительно, можем найти: путь к самим себе». Ответы на вопрос о том, каким может быть этот путь, скрыты за причудливыми образами произведений.
Чтобы помочь читателю найти свой неповторимый ответ, Майринк выстраивает каждый из своих романов особенным образом, который приводит воспринимающее сознание в активное состояние, побуждает его искать ориентиры в тщательно продуманном «хаосе» художественного мира, стать своего рода соавтором книги. В «Вальпургиевой ночи» Майринк представляет сложную систему персонажей. Они лишь мнимо делятся на два враждебных лагеря, ведь в действительности ни одна из групп не вызывает безусловной читательской симпатии. Объектом сочувствия становится не определенная категория персонажей, а отдельные образы людей, обладающих индивидуальностью, собственным «Я». Лишь этот признак сохраняет ценность даже во времена социальных катастроф. На фоне кровавых событий, в хаосе времен, когда настоящее нельзя более отличить от прошлого и будущего, отчетливо слышится лишь один, беспомощный голос, передаваемый актером-сомнамбулой. В нем звучат ребенок и старец одновременно. Голос задает вопрос, неподвластный времени и перипетиям земной жизни: «Кто я?»
Мир «Ангела западного окна» также напоминает побуждающий к странствию лабиринт, например — тот, по подземным ходам которого движется герой в Праге. Обычно структура лабиринта не видна тем, кто в нем находится, но определенная логика сооружения всегда существует, она лишь скрыта. Аналогичное впечатление производит и роман. Он кажется почти предельным хаосом именно потому, что выстроен необычайно сложно и тщательно.
В последней книге Майринк создает особенный универсум. Он полностью соответствует тому представлению о реальности, которое сформулировано в «Ангеле» словами Бартлета Грина о том, что мир — един, «однако наличествуют в нем многие стороны и грани». В нашем веке зримо представить себе подобное устройство космоса, существующего в виде множества измерений, может помочь аналогия из области сегодняшней компьютерной культуры, с той разницей, что в романе Майринка «виртуальным реальностям» не противостоит никакая действительность, которую можно было бы считать более объективной, чем другие.
Мир романа соткан из воспоминаний, а сфера памяти выстраивается по своим, особенным законам. В этом пространстве давнее и недавнее прошлое, на первый взгляд — беспорядочно, сосуществуют, независимо от хронологии, а будущее каждого момента всегда предопределено, потому что уже известно и тоже стало прошлым. Неудивительно, что проводником рассказчика, а с ним — и читателя, в «Ангеле» становится знающий все о былом и грядущем Янус, двуликое божество, в котором составляющие линейного времени сведены воедино.
Майринк, обладавший уникальным талантом самоанализа и самоиронии, предложил, пожалуй, самое короткое образное описание собственного произведения, представленного в аспекте времени. В одной из сцен романа он изобразил рассказчика добровольным затворником, который настолько глубоко погрузился в мучительные воспоминания и размышления, что оказался на грани безумия: «Опять прошло „время“, не знаю много ли, не следил за ним. Правда, я завел все часы, какие есть в доме, и слышу их прилежное тиканье, но все они показывают разное время, потому что я не поставил их, переведя стрелки; думаю, в моем нынешнем странном душевном состоянии лучше всего не знать, сколько мне еще осталось. День на дворе или ночь, я уже давно узнаю по тому, темно в комнате или светло, то, что я спал, понимаю, проснувшись где-нибудь в кресле или на стуле. Однако нет большой разницы между ночью и пасмурным днем, когда в немытые окна моего жилища робко тянутся солнечные лучи, света они почти не дают, но словно бледные холодные персты шарят по комнате, пробуждая к призрачному бдению бесчисленные блеклые тени».
Однако наиболее необычно размышления Майринка о собственном творчестве воплотились не в итоговом «Ангеле западного окна», а именно в «Вальпургиевой ночи». Это явление связано с фигурой актера Зрцадло, которую на протяжении значительной части романа нельзя с уверенностью отнести к какой-либо группе персонажей. Он бывает и в Верхнем, и в Нижнем Городе, с ним могут говорить и аристократы, и простолюдины. Его «срединная» позиция родственна той, которую занимал Майринк в реальной жизни, а читатель — в романной. Более того, Зрцадло еще в одном аспекте подобен читателю: он реагирует лишь на «Я» отдельных обитателей художественного мира, не выражая симпатии ни к одному из враждующих лагерей.
Впрочем, уже при первом знакомстве с этой фигурой становится очевидным, что ожидать от Зрцадло человеческих проявлений чувств — бессмысленно. Он лишь внешне обладает антропоморфными чертами. В сущности, перед нами оказывается некий облеченный в художественную форму «конструкт», вокруг которого, собственно, и вращается повествование.
На первый взгляд, поведение Зрцадло не отличается от действий обычного мима: «Он трогал и передвигал какие-то воображаемые, доступные только его взору предметы, очертания которых стали вдруг улавливать и зрители этой пантомимы, настолько выразительны и точны были движения лицедея». Лишь позже становится заметным, что актер всегда исполняет одну и ту же роль — зеркала, позволяющего обитателям литературной реальности разглядеть в нем черты их истинной сущности.
Как известно, Майринк считал, что его романы должны напрямую обращаться к внутреннему миру человека как неповторимой индивидуальности, «говорить с каждым читателем лично», позволить ему увидеть в произведении собственное «Я». Это значит, что автор ставил перед своими произведениями задачу, подобную той роли, которую Зрцадло играет в художественном мире. Таким образом, центральной фигурой «Вальпургиевой ночи» Майринка оказывается образ его собственного творчества, позволяющего общение с автором и после его смерти.
Однако роль Зрцадло в романе, разрушающем привычные представления о времени, этим не ограничивается. Иное измерение намечено уже первой характеристикой актера, подчеркивающей его связь и с вечностью, и с историей человечества: «Прямо древнеегипетский фараон, выбравший облачение комедианта, чтобы никто не узнал его мумию». Под маской лицедея скрывается не только персонифицированные роман или романы Майринка, но и художественное творчество как таковое, традиция, на которую опирался писатель. Легкий отблеск иронии, «шутовские одежды» фразы лишь подчеркивают ее значимость.
Что же происходит с этой удивительной фигурой на протяжении романа, почему она погибает, став лишь призраком и кожей на барабане, под бой которого и проходят кровавые сцены бунта? Объяснение этой метаморфозе обнаруживается еще в монологе Зрцадло из четвертой главы, где актер формулирует своего рода предсказание собственной судьбы. Он говорит, что тот, у кого нет «Я», становится «мертвым зеркалом, в котором мелькают демоны».
Зрцадло, изначально не являясь личностью, нуждается в «Я» других людей, но лишается их по мере приближения бунта. В окружающей его толпе более нет места индивидуальности, остаются лишь духи кровожадных предков, вселившиеся в потомков, и безумствующая чернь. Предсказание сбывается. И вот в шестой главе актера Зрцадло «мотает из стороны в сторону во время схватки за власть над ним двух противоборствующих сил». Третьим демоном стал Ян Жижка, незримая сила, «и лунатик покорился ей».
С этого момента Зрцадло как олицетворение художественного творчества прекращает свое существование — искусство, как его понимал писатель, не может существовать без личностей, способных наполнить книги частицами своего «Я». К счастью, романы Майринка не разделили печальную участь Зрцадло. Им лишь понадобилось несколько десятилетий, чтобы переждать трудные времена и вновь оказаться на книжных полках и в руках читателей. Можно с уверенностью предположить: еще многие подтвердят, что «устами незнакомца» в мире «Вальпургиевой ночи» с ними вело беседу их собственное «Я» и что в «долгой череде» картин из «Ангела западного окна» они не раз видели самих себя.
Вальпургиева ночь
Перевод В. Фадеева
Глава первая
Актер Зрцадло
За окном взлаял пес.
Раз и еще.