Доктор Гаек говорил мне об этой шахте, упомянул и о том, что в народе о ней рассказывают жуткие легенды. Измерить ее глубину невозможно. Не только в Праге, во всей Богемии народ верит, что шахта ведет прямо к центру земли, где тихо плещет круглое озеро, вода в нем зеленая, точно в море, а посреди озера — остров, а на острове том живет Гея, мать ночи. Много раз пытались посветить в шахту, но спущенные на веревке факелы на небольшой глубине гаснут, их душат ядовитые миазмы мрака.
Я обо что-то споткнулся, поднимаю увесистый камень величиной с кулак, бросаю его в пропасть. Перегнувшись через парапет, мы прислушиваемся. Тишина, тишина… ни единого, даже слабого шороха, который означал бы, что камень упал на дно. Он беззвучно канул в бездну, в поглотившую его пустоту…
Вдруг Джейн резко наклоняется вперед, поспешно схватив за руку, я отталкиваю ее от парапета.
— Ты что?! — хотел крикнуть, но воздух до того сухой, что из пересохшей глотки вырвался лишь хриплый шепот.
Джейн молчит. На ее лице застыла гримаса ужаса.
Потом, сидя на ящике у старого, изъеденного древоточцем стола, я не выпускал ее руки, ледяной, закоченев шей в невообразимом, пронизывающем до костей холоде.
Келли взбудоражен, на него нашло странное беспокойство — верный признак того, что Ангел, незримый, уже приближается, — Келли забрался на сложенный неподалеку штабель из набитых мешков и уселся наверху, скрестив ноги; голова с торчащей кверху острой бородкой закинута, глаза он закатил — видны лишь блестящие, как молочное стекло, белки. Келли сидит высоко, его лицо слабо освещает лампа, в которой пламя застыло, будто обратилось в лед, тронутое леденящим дыханием призрака. Тень от носа лежит на его лбу черным треугольником, будто глубокое отверстие в черепе.
Я дожидаюсь момента, когда дыхание Келли станет редким, — можно будет приступить к заклинанию Ангела; пока все идет так же, как во время наших собраний в Мортлейке.
Мои глаза словно прикованы к черной тьме над колодцем — внутреннее чувство говорит, оттуда, из-за каменного ограждения мне явится некое видение. Я жду, когда же заструится зеленый свет, но тьма как будто сгущается еще больше. Да, так и есть, тьма стала гуще и чернее, никакого сомнения! Теперь это слиток такой непроглядной, невообразимой, неописуемой черноты, что мрак, застилающий незрячие глаза слепца, был бы светлыми сумерками в сравнении с нею. Даже темень вокруг кажется теперь сероватой. А в черном слитке проступают очертания женского тела, оно повисает над бездонным колодцем точно трепещущее марево, летучее облако дыма. Но сказать: я вижу ее — нельзя, если вижу, то как бы сокровенным зрением, а не глазами. Фигура становится все более отчетливой и ясной, хотя на нее не падает даже слабый отсвет лампы, она ярче всего, что я когда-либо видел в реальном мире. Женское тело, непристойное и все же прекрасное, дикарская, ошеломляющая, чужеродная красота. На ее плечах голова львицы. Так это художество! Не живое существо, а истукан, идол, должно быть — египетский… статуя богини Сехмет. Неописуемый страх охватывает душу, парализует волю — в моих мыслях крик: Черная Исаида Бартлета Грина![188] Но ужас разжимает свою хватку, ибо он бессилен перед чарами губительной красоты, исходящими от богини и уже завладевшими мной. Я готов вскочить и броситься к ней, дьяволице, ринуться головой вниз в бездонное жерло у ее ног, теряя рассудок от… от… нет имени у этой неистовой жажды гибели, вонзившей в меня острые когти. И тут где-то поодаль начинает слабо мерцать тусклый зеленоватый свет, его исток я не обнаружил: он струится как будто со всех сторон, мутный, заливающий все вокруг зеленый свет… Богиня с головой хищной кошки исчезла.
Келли дышит медленно, спокойно и хрипло. Пора произнести заклинания, которые много лет тому назад открыли мне добрые духи; слова неизвестного варварского языка, но я знаю их наизусть, как «Отче наш», они у меня в крови, давно, ах, как давно… Господи, как давно!
Сейчас произнесу вслух… И вдруг чувствую — от страха не могу слова вымолвить. Мне передался страх Джейн? Ее рука не дрожит — судорожно дергается! Я набираюсь мужества — пути назад нет! Келли ведь сказал, нынче во втором часу пополуночи Ангел даст некое особое приказание и… и откроет последнюю тайну, о которой я столько лет молил так истово, так горячо, со всею страстью, со всем жаром сердца. Я набираю воздуха, сейчас, сейчас я произнесу первое заклинание… как вдруг словно где-то вдали вижу… кто это?.. Рабби Лёв, и в руке у него — жертвенный нож. А над оградой бездонного колодца вновь на мгновение возносится Черная богиня, в левой руке у нее небольшое зеркальце, в правой тускло мерцает, словно оникс, некий удлиненный предмет, похожий на обращенное кверху острие копья или кинжал. Миг — и оба видения растворились в ярчайшем зеленом сиянии, оно волной нахлынуло с той стороны, где сейчас Келли. Оно ослепляет, я зажмуриваюсь, и кажется, будто мои глаза закрылись навеки и навеки померк для них земной свет. Но это не страх смерти — я чувствую только, что умираю, сердце замолкло, упокоилось, и я громким голосом произношу заклинание.
Потом я поднял глаза… Келли исчез! Там наверху, на штабеле из мешков, кто-то сидит и ноги скрестил, как Келли, да, это его ноги, в ярком зеленом сиянии хорошо видны знакомые грубые башмаки, но и тело, и лицо теперь другие. Непостижимое, загадочное превращение — это же Ангел, Зеленый ангел сидит там, наверху, скрестив ноги в точности как… дьявол, каким его в древности изображали персидские мандеи[189]. Он теперь совсем не тот великан, каким всегда мне являлся, но лик, столь памятный лик, остался прежним — грозным, величественным и внушающим ужас.
Тело Ангела начинает сверкать, становится прозрачным, как огромный изумруд, раскосые глаза светятся, точно ожившие лунные камни, на тонких изогнутых губах застыла прекрасная и загадочная улыбка.
Рука Джейн — закоченела и словно неживая. Джейн умерла? Да, умерла, как и я сам, подсказывает мне разум. Она ждет, как и я сам, — я это знаю и чувствую, — ждет неведомого, страшного приказания.
Чего потребует Ангел? — этот вопрос не дает мне покоя, — нет, уже нет, потому что я уже знаю, каким будет ответ, но мое глубинное «знание» не достигает разума, не становится отчетливой мыслью… Я… улыбаюсь.
И тут уста Зеленого ангела разомкнулись, и я слышу слова… Слышу? И понимаю? Да, вероятно, понимаю, — кровь вдруг застыла в жилах! Жертвенный нож, который я разглядел в руке рабби, кромсает мою грудь, мое нутро, сердце, всю мою плоть, рвет кожу и ткани, впивается в мозг. И словно подручный палача, некий голос в моих ушах медленно, изуверски медленно и громко ведет счет пытке: один, два, три… и так до семидесяти двух…
Сколько столетий пролежал я, как окоченелый труп? И очнулся лишь для того, чтобы услышать ужасный приказ Ангела? Этого я не знаю. Знаю только, что сжимаю в руке холодные как лед пальцы моей Джейн и безмолвно молю: пусть окажется, что она мертва! Незатухающим огнем жжет меня повеление Зеленого ангела:
— Поскольку вы поклялись беспрекословно повиноваться, я открою вам тайну всех тайн, но прежде вы должны отринуть все, что есть в вас человеческого, дабы уподобиться божествам. Тебе, Джон Ди, верный слуга мой, повелеваю! Жену свою Джейн отведи на ложе моего слуги Эдварда Келли, дабы и он мог владеть ею себе на радость как земной муж женою земною, ибо вы братья, скованные единой цепью, и скована с вами Джейн, твоя жена. Триединство ваше да пребудет во веки веков в царстве Зеленом! Радуйся и ликуй, Джон Ди!..
Еще и еще, все мучительнее истязает жертвенный нож душу и тело, и я взываю к Богу, исходя беззвучным криком в мольбе об избавлении от жизни и сознания.
Вздрогнув от острой боли, я поднимаю голову… я сижу, скорчившись в кресле за письменным столом, и, стиснув онемевшими пальцами, держу перед собой черный кристалл Джона Ди. Искромсал и меня жертвенный нож! Изрезал на семьдесят два куска! Боль, жестокая нестерпимая боль настигла и меня, она жжет, режет, ее острые лезвия подобны слепящим лучам, пронзающим бесконечное пространство, бесконечное время… Кажется, она длится уже многие и многие световые годы, одолевая межзвездные дали, и нет ей ни конца, ни предела…
Шут его знает, может, просто спина затекла, я же согнулся крючком; во всяком случае, очнувшись от странного магического полузабытья, я обнаружил, что сидеть очень неудобно, а может, дело в другом — я же надышался проклятых липотинских курений, так или иначе, поднялся я с кресла, шатаясь от слабости и чувствуя себя хуже некуда. К тому же я все еще находился под сильнейшим впечатлением необычайных событий, которые наблюдал со стороны, но в то же время и сам был их участником при отрешенном погружении в черную глубину магического кристалла — не знаю, как по-другому назвать это проникновение, вхождение в мир прошлого через искрящиеся черным блеском врата камня Praecipuus manifestationis.
Мне не сразу удается освоиться с действительностью. Боль не проходит, режет точно ножом. И уже нет сомнений: все, что я видел «во сне» (нелепое выражение!), все, что пережил при магическом обращении взгляда в прошлое, было действительно пережито мной в те времена, когда я был… да, был Джоном Ди, из плоти и крови, однако с моими душой и сознанием.
Сейчас я не хочу давать волю фантазии, несмотря на то что мысли обо всем этом преследуют меня непрестанно, не давая покоя ни днем, ни ночью. Ограничусь лишь одним наблюдением, по-моему, это самый важный вывод, сделанный мной до сих пор.
Кто мы такие — мы, люди, — нам не известно. Мы всегда осознаем и воспринимаем самих себя в некой внешней «обертке», которую видим в зеркале и которую нам вздумалось называть своей особой. И нас ничуть не смущает то, что мы видим и знаем только надписанный конверт: отправитель — это наши родители, место назначения — могила; человек есть не что иное, как почтовая посылка, отправленная из неведомого прошлого в столь же неведомое будущее, изменяются только отметки почтового ведомства: то посылка объявляется «ценной», то, наоборот, самой что ни на есть «обычной», — это зависит лишь от нашего собственного тщеславия.
Что же нам, посылкам, известно о нашем содержимом? Думаю, оно у разных людей различно и зависит лишь от источника энергии, который каждому из нас шлет флюиды духовной субстанции. О, ведь в любом человеке просвечивают черты иного существа!.. Скажем, княжна Асия! Она же определенно совсем не такая, как я вообразил в последние дни, когда мои нервы были напряжены до предела, — разумеется, она… не призрак! Обычная женщина из плоти и крови, так же как и я сам мужчина из плоти и крови, сын своих родителей; в этом смысле я, как всякий человек, неповторимый, единственный из всех людей… Но Черная Исаида, обитающая в потусторонней вселенной, посылая свои флюиды, использует именно эту женщину как свою посредницу и обращает ее в существо, каким та некогда явилась впервые. У каждого смертного свой Бог и свой демон. И в нем мы живем и движемся и существуем, по слову апостола, от вечности до вечности…[Ср.: Деян. 17: 28.]
Во мне ожил Джон Ди; разве существенно, кем был Джон Ди? И кто такой я? Есть некто, он узрел Бафомета и либо станет двуединым, либо погибнет!
И вдруг я подумал о Джейн… то есть о Иоханне Фромм.
Поразительно: судьба играет даже именами!..
Но и это закономерно, ибо наши имена записаны в книге жизни.
Я вошел в спальню и увидел, что Джейн — далее буду называть ее только так — не спит. Она сидела на кровати и даже не заметила меня, поглощенная своими мечтами, на ее губах играла странная, рассеянная улыбка.