— Братец ты мой, — пуская слюни, пьяно бормочет Келли, — бра… тец, давай-ка с… сюда остаток красного… порошка… Давай, а то поздно будет! Говорю тебе, поздно… мы с тобой, браток… того, разорились.
Негодование, страх и омерзение — я чувствую все это разом.
— Что? Опять все промотал? Все, что я, в кровь сдирая колени, целый месяц выпрашивал у Ангела?!
— Много мне дела до твоих колен, братец! В кровь так в кровь… — Проклятый пьяный мужлан гогочет. — Давай с… сюда «красного льва», слышь! До завтра бы продержаться…
— А дальше что?
— Дальше? Ха! Обер-бургграф императора, этот болван Урсин фон Розенберг подкинет деньжат, дело-то благое…
От ярости глаза заволокло красной пеленой. Стискиваю кулак, бью вслепую. На пол с грохотом летит пивная чаша, мой лучший камзол залит липким вышеградским пивом. Келли грязно бранится. В наступающем на меня пивном смрадном облаке змеей взвивается ненависть. Музыканты грянули:
— Ах, так ты руки распускать, кошачья твоя морда, в шелка ряженная! — вопит каналья. — Подавай сюда тинктуру, живо!
— Тинктура обещана императору!
— Да пошел ты со своим…
— Молчать, подонок!
— Сам-то на руку нечист, баронет! Книга и шарики — чьи?
— Книга и шарики? А кто вдохнул в них жизнь?
— А кто командует Ангелу: «Пиль! Апорт!» Хе-хе!
— Гнусный богохульник!
— Ханжа!
— Прочь с глаз моих, негодяй, не то…
Кто-то, сзади обхватив за плечи, не дает ударить шпагой, уже выхваченной из ножен. Джейн заливается слезами, обвив мою шею…
На мгновение я снова становлюсь тем, кто, замерев за письменным столом, неотрывно глядит в магический кристалл, но лишь на мгновение — оно пролетело, и вот уже я опять Джон Ди, и опять бреду куда-то по улочкам самых древних, самых заброшенных кварталов средневековой Праги, бреду не разбирая дороги, куда ноги ведут. Отчего-то, сам не знаю отчего, хочется с головой погрузиться в эту илистую придонную слизь, смешаться с плебейской толпой — безымянными, бессовестными людишками, которые весь свой тусклый век тратят на удовлетворение смрадных страстей, которые счастливы, коли удается ублажить прожорливое брюхо и похоть.
К чему приводят любые стремления? В конце ждет усталость, отвращение… отчаяние. Нечистоты вельмож, нечистоты плебеев — разницы нет. Кишечник императора и кишечник золотаря устроены одинаково. Взирать на императорские хоромы в Градчанах как на небесный чертог — что за вздорное заблуждение! А с самих небес что снисходит? Туманы, дожди, мокрый снег, превращающийся под ногами в грязную кашу… Вот уже несколько часов я брожу, увязая в липких небесных нечистотах, а они все валятся, валятся со свинцово-серого облачного свода. Пищеварение небес, мерзость, мерзость, мерзость… Оглядевшись, вижу, что опять забрел в гетто. К последним изгоям среди изгоев. На улицах жуткая вонь — в тесный квартал безжалостно загнали сотни людей, народ, который рождает детей, плодится и размножается, и на своем кладбище хоронит мертвецов рядами, один истлевающий труп над другим, а в угрюмых высоких, точно башни, домах живые теснятся над живыми, набиваясь как сельди в бочке… Они молятся, они ждут, в кровь сбивают колени и ждут, ждут… столетие за столетием ждут своего ангела. Ждут исполнения обетования.
Джон Ди, чего стоят твои молитвы, твое ожидание, чего стоят твоя вера и надежда на исполнение обещанного Зеленым ангелом в сравнении с ожиданием, верой, молитвой и неколебимой надеждой горемычных евреев? А Бог — Бог Исаака и Иакова, Бог Илии и Даниила?[182] Разве этот Бог менее велик, разве Его обещания менее надежны, чем данные Его посланником, Ангелом западного окна?
Я должен немедленно увидеть рабби Лёва, должен расспросить его о том, что так мучит меня — о тайнах ожидания Бога.
И я осознаю — неведомым образом, не во сне, а наяву: я снова очутился в комнатке с низким потолком, приюте каббалиста рабби Лёва. Только что мы говорили о жертвоприношении Авраама[183], о неизбежности принесения жертвы теми, кого Бог избрал, дабы установить с ними кровное родство… Я услышал загадочные, неясные речи о жертвенном ноже, который может узреть лишь тот, чьи глаза Бог отверз, даровав способность видеть то, что недоступно зрению простых смертных, — потусторонний мир. Все сущее в нем ярче, реальней, чем в нашем земном мире, но тот, кто ищет, лишь смутно догадывается о том мире, открывая его символику в буквах и цифрах. Эти удивительные, таинственные речи поразили меня, пронизав точно лютым холодом, едва лишь я вник в смысл того, что говорил беззубый сумасшедший старик… Сумасшедший? Да, конечно сумасшедший, как и друг его, восседающий в крепости на вершине горы, — император Рудольф фон Габсбург! Монарх и еврей из гетто — братья, ибо приобщились к тайне… И несмотря на всю нелепую мишурность их земного облика, они — боги… Где разница между ними?
По моей просьбе каббалист принял мою душу в свою. Прежде я попросил вознести мою душу над земным миром, но он отказал, объяснив, что моя душа погибнет, если он это совершит. Посему она должна держаться за его душу, которая уже покинула здешний мир и отделилась от бренного тела. Ах, как же ярко вспомнился мне при этих словах серебряный башмак Бартлета Грина!
И вот рабби Лёв коснулся моей ключицы — в точности как некогда в каземате Тауэра Бартлет Грин, разбойник и бродяга. И я увидел — увидел спокойными, сухими, чуждыми волнений и страданий глазами старого раввина: моя Джейн на коленях перед Келли; они в нашей комнате, в доме на Староместском рынке. Джейн борется за мое счастье — так она думает, — отстаивая золото и Ангела. Келли решил завладеть магической книгой и обоими шарами, со стамеской в руках он рвется к запертому ларю, чтобы взломать замок, — ключ я надежно спрятал. Со своей воровской добычей он хочет тайком бежать из Праги, бросив нас погибать в нищете. Джейн загораживает ларь, в чем-то убеждает мерзавца, она умоляет его, простирая руки, она не сознает своего унижения…
Я… улыбаюсь!
Келли никакими средствами не брезгает. От грубых угроз перешел к хитростям, расчетливым посулам, лицемерным уверениям в сочувствии. Он ставит свои условия. Джейн не смеет перечить. Он все наглее, все похотливее пялится на мою жену. Когда она отталкивала его от ларя, платье на ее груди разорвалось. Келли отводит ее руку, судорожно стягивающую края прорехи. Надменно, свысока смотрит на Джейн. Его физиономия багровеет…
Я… улыбаюсь.
Келли поднимает Джейн с колен. Бесстыдно шарит руками по ее телу. Джейн отталкивает его, но робко — страх за меня лишил ее решимости.
Я… улыбаюсь.