— Отец всегда сердился, говорил, мол, я болтаю чепуху, если я рассказывала о своих странных переживаниях. Он считал их болезненными фантазиями. Поэтому я боюсь о них говорить. А вы в первый же день нашего знакомства все обо мне узнали! Наверное, думаете, женщина не в себе и скрыла это, схитрила, чтобы устроиться на службу, а я… я как раз чувствую — здесь мое место, здесь я очень нужна!
Разволновавшись, она вскочила. Все попытки ее успокоить были напрасны, но наконец она, кажется, поверила, что я вовсе не считаю ее душевнобольной, я убедил ее, что, конечно же, она должна остаться и вести хозяйство в моем доме, пока прежняя экономка не вернется из отпуска.
Успокоившись, она признательно и смущенно улыбнулась.
— Вот увидите, я отлично справлюсь с моими обязанностями. А теперь мне можно приступить к работе?
— Только один вопрос еще, фрау Фромм. Как он выглядит, тот пожилой господин, который проживает в замке неподалеку от Ричмонда? Опишите его внешность. А может, вам известно его имя?
Она задумалась. Потом брови ее удивленно поднялись.
— Имя? Нет, имени не знаю. Я никогда не задумывалась об этом. Для меня он был «он». А вот внешность… Он похож… на вас, сударь… Я в огромном долгу перед вами! — И дверь за ней захлопнулась.
Только этого не хватало — разгадывать загадки фрау Фромм, свалившейся как снег на голову. Никаких сомнений: она страдает так называемыми переменчивыми состояниями психики. Врачи хорошо знают эти расстройства, ювенильная истерия, кажется, так. Навязчивые зрительные галлюцинации. Бредовые идеи в персонифицированной драматической форме. Раздвоение личности. В данном случае ее второе «я» живет в далеком прошлом. Во всем этом нет чего-то необычайного…
А Ричмонд? А сходство ее воображаемого супруга со мной?.. Ну, такие казусы медики тоже знают. Да есть ли что-то, чего они не знали бы? В данном случае больной выбирает себе кого-нибудь из ближайшего окружения, человека, который внушает ему доверие… Внушает доверие? Неужели я стал ее конфидентом? Конечно, так и есть, я же сам предложил: будем помогать друг другу. Но не могу взять в толк, что означают ее слова: «Я в огромном долгу перед вами!» Или это просто истерический выкрик, которому не стоит придавать значения? Бог с нею, если моя новая экономка малость помешанная, то рано или поздно это выяснится. Конечно, внутренний голос подсказывает: нет, ничего подобного, все далеко не так просто, но нельзя полагаться только на интуицию, если я хочу избежать опасности вконец запутаться или… помешаться. Я слишком хорошо понимаю, что потребуется от меня, чтобы в моей судьбе появился некий смысл. Увы, чаще всего судьбы «нормальных» людей, строго говоря, вообще не имеют смысла.
Итак, снова займусь архивом.
Передо мной лежит крепко перевязанная пачка тетрадей и книг, которую я вытащил наугад — как повелел мне привидевшийся во сне… да, разумеется, он, Бафомет.
Может быть, эти документы помогут разобраться в недавних загадочных событиях, отыскать в них смысл?
Вот передо мной черный том в твердом кожаном переплете, озаглавленный: «Private Diary»[«Личный дневник» (англ.).].
Открываю… На первой странице — заглавие, выведенное рукой Джона Ди: «Судовой журнал первой экспедиции, предпринятой мною в поисках истинной и доподлинной Гренландии, трона и короны присносущей Англии».
Наверное, целый час просидел я за письменным столом, держа в руке последний листок из дневника Джона Ди.
Гибнущий в пламени замок… Я видел все так явственно, словно сам стоял под его стенами. Такой живой и яркой не может быть воображаемая картина, возникшая при чтении!
Несколько раз я порывался взять что-нибудь из ящика, в котором сложены бумаги и тетради — наследство кузена Роджера, — но рука не слушалась, бессильно опускалась, я так и не решился вытащить новую пачку листков, которые могли бы поведать о чем-то еще. Еще? Зачем? К чему снова ворошить истлевшие листки? Заниматься раскопками? Ведь прошлое стало для меня самым ярким настоящим. Слепяще ярким, мозг точно одурманен… Лучше побуду немного в тишине, а тишина вокруг необычная, небывалая — я за столом в кабинете, а чувствую себя так, словно очутился где-то вдали от мира, но не в одиночестве… словно я где-то вне земного пространства и вне обычного времени…
Больше нет сомнений: Джон Ди, мой далекий предок, жив! Он существует, он где-то здесь, в этой комнате, где-то рядом… может быть, он во мне! Выскажусь максимально ясно и четко: весьма вероятно, что… что Джон Ди — это я!.. Возможно, я всегда был им. Всегда был, но не подозревал об этом!..
Каким образом все это случилось, меня не интересует. Разве не достаточно чувства — поразительно явственного и острого, — что это так? Между прочим, сегодня в различных науках нетрудно найти множество примеров и доводов, которые подтвердят, объяснят и, обозначив заумными терминами, классифицируют то, что я испытываю. Сколько сегодня разглагольствуют о раздвоении личности и сознания, о шизофрении, о всевозможных феноменах парапсихологии… о чем там еще? Смешно, что разобраться в этих сложнейших явлениях пытаются психиатры, то есть ограниченные тупицы, считающие бредом все, что не произрастает на тощей почве их невежества.
Чтобы подстраховаться, для своей собственной уверенности специально отмечаю: мое психическое здоровье в полном порядке. Ну и хватит, довольно остерегаться самого себя и где-то существующих, но абсолютно неинтересных мне психиатров и прочих надутых всезнаек, любителей копаться, как слепые кроты, в человеческой душе.
Итак, Джон Ди и не думал умирать, он… ради краткости сформулирую так: Джон Ди — обретающаяся в ином мире личность, которая продолжает действовать, преследуя вполне определенные цели, стремится себя реализовать. Хорошими «проводниками» его жизненной энергии, возможно, являются таинственные пути кровного родства, но это, пожалуй, как раз несущественно. Предположим следующее: бессмертная сущность Джона Ди передается по этим путям, как, например, электрический ток по медной жиле, в таком случае я — конец провода и во мне, последней частице проводника, аккумулируется вся электрическая энергия «Джон Ди», энергия потустороннего сознания моего предка.
Господи, все это совершенно не интересно. Найди хоть тысячу объяснений, ни одно из них не сравнимо с пугающей отчетливостью моего ощущения… Миссия Джона Ди теперь — моя! Его цель — корона, воплощение в Бафомета — моя! Если я достоин! Если устою. Если созрел… Мне, последнему в роду, суждено достичь цели, исполнить предназначенное или потерпеть крушение… в вечности!
Я чувствую, как на мою голову низвергается горящий луч, это предречение и — проклятие. Я все знаю, я подготовлен. Джон Ди, я многому научился, читая заветные дневники, священные строки, которые ты написал ради того, чтобы однажды воскресить в своей памяти самого себя. Джон Ди, благородный дух моей крови, будь уверен, ты воскрес в моей памяти! И твое дело в надежных руках, Джон, потому что «ты» — это я, ибо такова моя воля!..
Бартлет Грин, видно, не ожидал, что во мне пробудится мое подлинное «я». Сразу вырос позади письменного стола, поверив, что мистическое соединение его жертвы, Джона Ди, со мной уже произошло. Ты остался в дураках, Бартлет Грин! Творил добро, всему желая зла[146], как всегда оно бывает с вами, глупыми пособниками темных сил. Ты же приблизил час моего пробуждения, Бартлет Грин, ты раскрыл мне глаза и наделил зоркостью! Я увидел твою шотландскую властительницу в черных безднах космоса! Она — всегда она, всегда та же, в любом облике — кошачья богиня, Черная Исаида, леди Сисси, знатная черкесская княжна, — и она моя желанная гостья. Я все о ней знаю. И путь ее в вечности знаю с той минуты, когда она явилась моему несчастному предку Джону Ди как призрак Елизаветы, суккуб, и до недавнего дня, когда сидела здесь, в этой комнате, и требовала от меня острие копья. То было колдовское наваждение, я этого не понял, потому что оно должно было остаться для меня тайной. То женское, что живет во мне самом, то дальнее и пока не пробудившееся — мою «Елизавету» богиня не погубила, ибо магическое будущее невозможно уничтожить, пока оно не настанет, превратившись в настоящее, а вот моим воплощенным мужским началом она пыталась завладеть, потому что решилась не допустить моей грядущей «химической свадьбы». Однажды мы с нею посчитаемся, я уверен!..
А приятель мой Липотин ведь предложил свои услуги, да только я тогда не понял. Он же сказал, что является потомком «царского магистра». То есть назвал себя, хоть и не прямо, Маски. Ладно, пока что поверю, он — Маски.
А мой погибший в море друг Гэртнер? О нем спрошу зеленое зеркало, подарок Липотина, стоящий на моем столе, и думаю, Теодор Гэртнер улыбнется там, в зеркале, возьмет сигару, усядется нога на ногу и скажет: «Что ж ты, старина Джон, не хочешь со мной знаться? С верным Гарднером, твоим лаборантом? Предостерегавшим тебя? Увы, предостерегавшим напрасно… Но теперь-то, думаю, ты не отвернешься от меня и советами моими не станешь пренебрегать?»
Недостает только Эдварда Келли, шарлатана с отрубленными ушами, искусителя, медиума[147], типа, в нашем столетии породившего тысячи себе подобных, масса которых растет неудержимо как злокачественная опухоль, несмотря на абсолютную свою безликость. Медиум! Провожатый в потустороннее царство Черной Исаиды!
Очень интересно, когда же Келли, нынешний Келли, объявится в моей жизни, когда окажет мне такую честь? Скорей бы, мне не терпится сорвать с него маску, под которой он скрывается в наши дни. Эдвард, имей в виду, я готов к любым неожиданностям, хочешь — прикинься духом на каком-нибудь сборище спиритов, а то хоть сегодня где-нибудь на улице предстань в обличье народного пророка, бездомного бродяги.
Вот только Елизавета…
Не скрою, дрожь пронизывает меня и нет сил описать мои жалкие попытки что-либо осмыслить.