— Раз уж вы меня проводили, знаете что? Я вчера получил посылочку из Бухареста, прелюбопытные вещицы… Да, все еще, понимаете ли, окольными путями приходит ко мне сюда кое-какой антиквариат из большевистской России. Увы, ничего по-настоящему ценного предложить не могу, но, мне кажется, вам было бы небезынтересно взглянуть на некоторые вещи из последней партии, они в вашем вкусе. Вы же никуда не торопитесь? Зайдите, буквально на минутку.
Я заколебался, ведь я шел домой, вообразив, что меня ждет телеграмма от Гэртнера, — как знать, не получу известия вовремя, и опять все пойдет вкривь да вкось, опять не встречу друга, но тут, вспомнив о своем напрасном ожидании на вокзале всего-то пару часов назад, я разозлился и, сгоряча отбросив все колебания и сомнения, поспешно ответил:
— Нет, не тороплюсь. Пойдемте!
Липотин уже вертел в руках ключ, похоже, допотопных времен; заскрежетали замки, и я, споткнувшись на пороге, вошел в мрачный сводчатый подвал.
Я не раз бывал в жилище русского антиквара, но всегда при свете дня. В тесной сводчатой каморке царило великолепное запустение, излюбленное романтиками. Из-за сырости и столетней плесени на каменных стенах, отравлявшей воздух подвала, ни один европеец не согласился бы здесь жить, но если бы условия были мало-мальски сносными, то, при жуткой нехватке жилья, которая началась после войны, Липотину вряд ли уступили бы даже эту мрачную нору.
Он щелкнул карманной зажигалкой и, светя себе слабым огоньком, стал рыться в углу. Из оконца, выходившего в переулок, проникал свет, но настолько слабый, что и мечтать не приходилось разглядеть отдельные вещи в темных грудах старого хлама. Крохотное пламя липотинской зажигалки мерцало и металось, казалось — пляшет блуждающий огонек над темно-бурым болотом, из которого там и сям торчат какие-то обломки, рамы, части наполовину засосанных трясиной вещей. Наконец с мучительным трудом разгорелся слабый огонек, осветив ближайшие предметы в углу, первым делом — служившую подсвечником статуэтку из тусклого стеатита[124]: жутковатого непристойного божка, сжимающего в кулаке свечку. Липотин стоял пригнувшись, видно, хотел удостовериться, что пыльный фитилек все-таки горит, а со стороны казалось, будто он втихомолку совершает некие таинственные церемонии, поклоняясь идолу. Потом в неверном, мерцающем свете он нашарил где-то на полке керосиновую лампу, и вскоре от ее огня, прикрытого зеленым стеклянным абажуром, по комнате разлился довольно яркий, уютный свет. До этой минуты я боялся пошевелиться, чтобы не своротить чего-нибудь в тесной, загроможденной комнате, теперь же вздохнул свободнее и даже пошутил:
— Чудо сотворения света у вас происходит, так сказать, в несколько приемов! В сравнении с вашим троекратным возожжением священного огня, который раз от раза набирает силу, прозаический щелчок современного электрического выключателя считаешь чем-то глуповатым и пошлым.
Хрипловатый, скрипучий голос Липотина откликнулся из угла, где он рылся в каких-то вещах:
— Совершенно верно, уважаемый! А если слишком поспешишь выйти из благотворной темноты, глаза себе испортишь. Вот вы, европейцы, от века все спешите к свету, все торопитесь…
Я не удержался от смеха. Опять оно, азиатское высокомерие, даже недостатки своей жалкой темной конуры на городской окраине старик ухитрился выставить как ни с чем не сравнимое достоинство! Захотелось поспорить, завести дурашливую дискуссию о благах и пороках, которые принес нам век электричества, — я знаю, что Липотин не преминул бы отпустить несколько парадоксально остроумных, хоть и злых замечаний, но тут мой взгляд, рассеянно блуждавший вокруг, остановился на поблескивающей тусклым золотом раме, и я уже не мог отвести от нее глаз. Чудесная резьба старинной флорентийской работы, à в раме… в раме темное, сильно попорченное пятнами зеркало. Я подошел ближе и сразу увидел, что рама, несомненно, превосходное изделие мастера семнадцатого века, искусного резчика, тонко чувствовавшего материал. Рама запала мне в душу, я понял, что непременно должен ее приобрести.
— А вот это как раз одна из присланных вчера вещей, — сказал Липотин, подходя. — Самая плохонькая. Никому не пристроишь.
— Вы про зеркало? Да, конечно, зеркало…
— Да и рама тоже. — Лицо Липотина, в лучах лампы зеленоватое, озарилось красновато-желтыми отсветами огня — он затянулся сигарой.
— Рама?.. — Я запнулся. Липотин, значит, не догадывается о ее ценности? А мне какое дело? Но тут же устыдился: чуть было не пошел на обман, будто настоящий коллекционер, они же сплошь и рядом нечисты на руку, но неужели я хотел надуть нищего старика… Липотин смотрел на меня испытующе. Хитрец заметил, что я смутился? Странно — по его лицу скользнула тень, да, тень разочарования. Мне стало не по себе. Я решительно закончил: — По-моему, рама хороша.
— Хороша? Конечно! Но это копия. Сработанная в Петербурге. А оригинальную раму от этого зеркала я в свое время продал князю Юсупову.
Я медленно повернул зеркало к свету, одним, потом другим боком. Мне прекрасно известно, что петербургские подделки просто великолепны. В этом русские соперничают с китайцами. Тем не менее рама подделкой не была… И тут я случайно обнаружил прикрытое завитком великолепной резной волюты клеймо флорентийской мастерской, почти затертое старым грунтом. Снова взыграли во мне страсти коллекционера и охотника, умоляя не проговориться Липотину об этом открытии. Довольно будет и того, что я не признаю раму подделкой. И я искренне и честно сказал:
— Рама настоящая, для копии слишком хороша, по-моему.
Липотин с досадой пожал плечами:
— Вы хотите сказать, если эта рама подлинная, то князю Юсупову я продал копию?.. А и ладно, я же продал ту раму по цене подлинной вещи. Уже ни князя нет, ни дворцов его, ни коллекций — все прахом пошло. Так что спорить нам не о чем, каждому — свое.
— А что скажете о старинном зеркале, видимо английском?
— Оно, если угодно, подлинное. Это зеркало было в первой, старой раме. Юсупов велел вставить в нее новое венецианское зеркало, он же не антикварную вещь покупал, а предмет обстановки. Вдобавок он был суеверен и говорил, мол, в старое зеркало слишком многие успели посмотреться, держать у себя такую вещь, дескать, нехорошо, приносит несчастье.
— Итак?..
— Итак, забирайте, раз уж эта рама пришлась вам по душе, дражайший благодетель. О деньгах и слышать не хочу!
— Ну а если бы рама была настоящая?
— За нее уже уплачено князем Юсуповым. Примите ее, настоящую или подделку, в дар, пусть у вас будет сувенир с моей родины, ныне не существующей.
С упрямством русских я не раз сталкивался. Так что Липотин настоял на своем и зеркало, подлинное или подделка, было преподнесено мне в подарок. Отказаться я не мог — Липотин обиделся бы. Что ж, будем считать, что рама «поддельная», а то старик, пожалуй, расстроится, если когда-нибудь узнает, что дал маху.
Вот так мне досталась чудесная флорентийская рама, подлинный шедевр раннего барокко!
Я хотел непременно вознаградить щедрого дарителя, скажем, купить у него антикварную вещицу подороже, чтобы он не остался внакладе. Но все, что он показал, меня не заинтересовало. Обычная история: редко-редко нам выпадает случай сделать доброе дело, зато своя корысть всегда находит лазейку. Словом, довольно скоро я распрощался и ушел, унося подарок Липотина и ощущая неловкость, так как ничем не отблагодарил старика, если не считать данного самому себе обещания при первом подходящем случае что-нибудь купить, чтобы возместить его потерю.
Я вернулся домой около восьми часов, на письменном столе лежала только короткая записка моей экономки. Оказывается, заместительница, которой она передает бразды правления, приходила в шесть часов и попросила перенести встречу со мной на восемь, у нее, видите ли, дела. Старая домоправительница отбыла в семь часов, стало быть, недолгое время «междуцарствия», не без пользы проведенное мной у Липотина, подошло к концу, и с минуты на минуту явится та, что отныне станет мне поддержкой и опорой… если, конечно, эта «фрау доктор» хозяйка своему слову.
Тут я опять с досадой вспомнил, как меня подвел Гэртнер, и в утешение развернул подарок русского антиквара, — спеша прочесть записку, я все еще держал зеркало под мышкой.