Ничего, в более подходящий, светлый час, в более спокойном настроении непременно добьюсь от Липотина толкового ответа. Больше не дам водить себя за нос.
А теперь за работу!
Уж как решил, — запустив руку в ящик стола, куда сложил бумаги из посылки покойного кузена, наугад вытаскиваю тетрадь в обложке из веленя, превосходной выделки пергамена. Под обложкой — ни заглавия, ни титульного листа, прямо на первой странице начинаются, вернее, продолжаются чьи-то записи, иногда они датированы. Должно быть, эта тетрадь — одна из целого собрания аналогичных дневников. Почерк, вне всяких сомнений, тот же, что был в записках Джона Ди, правда заметно изменившийся.
Начинаю переводить текст:
Дальше в записках Джона Ди шли страницы, испещренные диковинными знаками, расположенными без всякого порядка; было бы совершенно невозможно воспроизвести все эти странные, разбросанные по листкам рисунки и символы, какие-то вычисления, наверное каббалистические[116] — я разглядел не только цифры, но и буквы. Однако я не сказал бы, что передо мной зашифрованный текст, в значках и символах отсутствовала система, но в то же время они не походили на совершенно лишенные смысла росчерки, вроде пробы пера, и едва ли Джон Ди в этой тетради просто нарисовал что-то рассеянно или в задумчивости. По-моему, эти знаки, оставшиеся для меня тайной за семью печатями, как-то связаны с магическими ритуалами, которые мой предок совершил, чтобы завладеть Елизаветой. Чем-то страшным дышат эти листки, словно источая коварный неуловимый яд, и я уже отравлен, уже не могу смотреть на загадочные символы и знаки. Явственно чувствую: на этих страницах затаилось безумие, иссохшее, древнее, как мертвая пыльца растений, сплющенных в папке гербария, оно проснулось, оно струится подобно мощному флюиду и вот-вот доберется до моей головы. Безумие, своими непостижимыми письменами заполнившее страницы «Ретроспекции», — следующие далее разборчивые строки, написанные торопливой и, как видно, дрожащей после душевных переживаний рукой, подтвердили мою догадку. Я сказал бы, что слог Джона Ди стал похож на хрип и стоны человека, который чудом избежал смерти от удушья.
Прежде чем перейти к дальнейшему изложению воспоминаний моего предка, напишу здесь кое-что о себе, это необходимо: я хочу быть в полной уверенности, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти.
Первое. С самого начала я почувствовал, что, занимаясь посмертным архивом, доставшимся мне в наследство от покойного кузена Роджера, должен следить за собой. Благодаря самоконтролю от меня не ускользнуло, что я все меньше понимаю, кто я такой! Иногда я как бы перестаю существовать и читаю все словно чужими глазами. Обратив на это внимание и поразмыслив, я заметил странную вещь: кажется, будто не мой мозг работает, а мысли рождает «нечто», находящееся вдали от меня самого, сидящего над рукописями. Но я контролирую себя, и мне удается избавиться от странного чувства — неудержимого головокружения, не физического — «духовного» головокружения!
Во-вторых, специально отмечу: Джон Ди действительно скрывался в Шотландии после заключения в Тауэре, он действительно нашел приют в окрестностях Сидлоухиллз. Замечу также, что Джон Ди, как и я, обратив внимание на личинку стрекозы, чувствовал в точности то же, что и я во время моей прогулки в горы; она навела его на те же мысли, он даже описал все буквально теми же словами, которые и мне пришли в голову… Что переходит к нам от предков? Не только кровь? Мы наследуем их душевные переживания?! Разумеется, проще простого объяснить все «случайностью». Конечно, конечно, но чувство подсказывает — не случайно все это, как раз «неслучайно». Но что я при этом чувствую… Пока еще не знаю — что… Итак, нужен самоконтроль.
Так заканчивалась эта удивительная «Ретроспекция», охватившая события жизни Джона Ди после освобождения из Тауэра и до 1581 года, то есть за двадцать восемь лет. В 1581 году их автору было пятьдесят семь, иначе говоря, он достиг возраста, когда люди заурядные подумывают о покое и подведении итогов, когда жизнь начинает клониться к закату.
Удивительная судьба моего предка глубоко взволновала меня, породив в душе непонятную тревогу и странное, более живое, чем обычное человеческое участие. Сопереживание так сильно, что у меня появилась смутная, едва внятная догадка: как раз теперь в судьбе Джона Ди разразятся подлинные бури, жестокие грозовые шквалы, титанические сражения, и мощь их будет расти, сила крепнуть, небывалая, страшная сила… Господи, да что со мной? Почему мне так страшно? Откуда этот внезапный ужас? Кем написаны эти строки, мной? Я стал Джоном Ди? Чей это почерк? Мой? Не его? Не Джона Ди?.. А там… Боже мой, кто это? Призрак? Здесь, у моего стола!
Как я устал! Всю ночь не сомкнул глаз, взбудораженный тем, что пережил, до самого утра я отчаянно боролся, стараясь сохранить здравый рассудок. Теперь все позади, вокруг тихо и ясно, словно после неистовой грозы, которая уже умчалась, низвергнув на землю громы небесные, но принесла и благословенную свежесть.
Безумную ночь сменило утро нового дня, я несколько успокоился и могу, пусть очень поверхностно, описать то, что случилось вчера.
Я закончил переписывать тетрадь, в которой Джон Ди дал «Ретроспекцию» своей жизни, около семи часов вечера. Затем я сделал небольшое отступление, написав о себе, и, перечитывая эти строки, осознал, что события удивительной жизни моего предка захватили и взволновали меня сильнее, чем можно было бы ожидать от равнодушного читателя и исследователя старинных архивов и семейных бумаг. Будь я неуемным фантазером, сказал бы, что Джон Ди, чья кровь течет в моих жилах, воскрес из мертвых. Из мертвых? Но разве он мертв, если его кровь унаследована потомком, живым человеком?.. Нет, я не пытаюсь найти какие-то объяснения своей странной, чрезмерной причастности к судьбе Джона Ди. Ясно одно: его судьба попросту завладела мной.
Завладела настолько, что каким-то невероятным образом в моей собственной памяти стали всплывать все описанные Джоном Ди события. Даже тихая жизнь в Мортлейке, куда обманутый в своих надеждах ученый удалился с женой и маленьким сыном, была мне словно бы знакома, я как бы сам жил там: пусть в действительности я никогда не видел Мортлейка, родового замка, комнат с их обстановкой и утварью, — все, что когда-то воспринимал и чувствовал Джон Ди, я словно проникся его чувствами и ощущениями. Но мало того, со мной творятся совершенно необычайные вещи, я постепенно начинаю предвидеть, предугадывать грозную и страшную судьбу моего несчастного предка, искавшего приключений не столько в реальной жизни, сколько в мире своей души; меня гнетут тяжкие, мрачные предчувствия, словно речь идет о моей собственной судьбе, неотвратимой, раз и навсегда предопределенной, и видения моего грядущего застилают мой мысленный взор черной грозовой тучей.
Из осторожности воздержусь от дальнейшего описания своих переживаний, я чувствую, что мысли и слова вот-вот начнут путаться. А этого я боюсь.
Итак, по возможности бесстрастно расскажу о невыразимо страшном событии, которое я пережил вчера.
Когда я переписывал последние строки «Ретроспекции», мне явственно представилось будущее Джона Ди, начиная с того момента, которым завершались его записки. Картина была живой и яркой, как мое собственное воспоминание о чем-то, пережитом мной вместе с Джоном Ди. Да нет же, почему «вместе»! Я видел все его глазами, я сам стал Джоном Ди, хотя знаю о нем лишь то, что до сегодняшнего дня прочитал в его записках и дневниках, — вот они лежат на столе, переписанные моей рукой, подумал я и в тот же миг в ужасе осознал: Джон Ди — это я!.. Странное, неопределенное ощущение в затылке, там словно выступило другое лицо, второй лик Януса… Бафомета! Я оцепенел, настороженно улавливая происходившие во мне перемены, не в силах шевельнуться, будто скованный ледяным холодом, омертвевший, а передо мной разыгрывался спектакль, в котором дальнейшая судьба Джона Ди предстала в виде картин и сцен.
Между окном и письменным столом, прямо передо мной, вырос, словно вдруг явился из воздуха, кто же?..Бартлет Грин! Он — распахнутая на голой груди кожаная куртка, широченные плечи мясника, мощная шея, тяжелая голова со всклокоченными огненно-рыжими волосами, а на лице, пугающе близком, расплылась фамильярная ухмылка…
Я невольно протер глаза, потом, немного оправившись от испуга, еще протер и постарался мыслить трезво, не поддаваясь обману чувств. Но фигура передо мной не исчезла, никаких сомнений: это был Бартлет Грин, он самый!
Вот тут-то и началось самое странное: я был другим, и я был самим собой, я в одно время был и здесь и там, на своем месте и где-то далеко, за пределами бытия, вне своего существа… Я был «я», но и «не я», а другой… я стал Джоном Ди, каким он сам себя знал и помнил, и одновременно Джоном Ди, который существовал в моем живом сознании. Что-то сместилось, а каким образом… выразить это словами не берусь. Да, пожалуй, произошло именно смещение: пространство и время как бы сдвинулись, так бывает, если смотреть, надавив пальцем на глазное яблоко — видишь предмет смещенным, вроде он настоящий, но в то же время что-то искажено, и непонятно, какой глаз дает истинно верную картину. Но дело не ограничилось зрением — «сместились» все звуки, которые я слышал: насмешливые речи Бартлета Грина раздались совсем близко, в моем кабинете, и в то же время донеслись из глубины веков!
— Не устал еще скитаться, брат Ди? Ох и долгий же ты избрал путь. А мог бы легко и просто получить, чего хочешь!
Я — чье-то «я» — хотело ответить, хотело словом разогнать морок. В горле у меня стоял комок, язык прилип к гортани — я отдавал себе полный отчет в своих физических ощущениях, — и вдруг вместо моего голоса зазвучал некий «мысленный» голос, он раздался во мне и в то же время прилетел из далекого прошлого, однако звук его был внятным моему собственному, вполне реальному слуху. Я услышал свой опрометчивый ответ:
— А ты, Бартлет, опять встаешь на моем пути к цели. Видно, не хочешь, чтобы я ее достиг. Хватит, прочь с дороги! Я желаю слиться с моим двойником в зеленом зеркале!
Рыжебородое привидение, а может, и в самом деле воплотившийся Бартлет Грин, казалось, пристально уставился на меня своим слепым бельмом. И вдруг осклабился, вернее, оскалился, а потом сладко зевнул в точности как хищник из рода кошачьих.
— Из зеленого зеркала, а также из черного камня на тебя приветливо поглядит лик Богини ущербной луны. Сам знаешь, брат Ди, что надобно сей доброй властительнице, — копье она разыскивает!
Дыхание у меня перехватило, я ошеломленно уставился на Бартлета. Мощный, неудержимый поток нахлынувших на меня чужих мыслей, страстей, сожалений и страхов мгновенно отступил, все это померкло и рассеялось, как при ударе молнии, — мое сознание, уже погрузившееся в сумеречное полузабытье, некий летаргический сон, пробудилось, озаренное яркой вспышкой: «Липотин! Княжна, острие копья… Требуют отдать копье!»
Мысль промелькнула и исчезла. На меня напала мечтательная задумчивость; поддавшись ей, я словно сам пережил, пусть не наяву, а как бы в полусне, лунную ночь в мортлейкском парке и заклинание суккуба. Рассказ, который я прочел в дневниках Джона Ди, стал зримым действом, заиграл живыми красками, обрел очертания, призрак, который являлся Джону Ди в черном кристалле, а теперь явился мне, королева Елизавета предстала в облике княжны Асии. Бартлет Грин потускнел и скрылся, его место заступили картины моих воспоминаний или фантазий о страсти Джона Ди к демоническому призраку королевы Елизаветы…
Вот что я смог восстановить, возвращаясь к непостижимым событиям вчерашнего вечера. Остальное — за пеленой загадочного тумана… смутно, как во сне.
Итак, наследство Джона Роджера пробудилось к жизни! Я больше не могу играть роль ни к чему не причастного читателя и переписчика. Я причастен, я каким-то образом связан с этими… вещами, бумагами, книгами, амулетами… и с тульским ларцом. А впрочем, нет, ларчик тут ни при чем, он же не относится к вещам покойного кузена. Он перешел ко мне от русского барона… Липотин, вот кто мне его принес, потомок магистра Маски! И он же требует от меня наконечник копья по просьбе княжны!.. Все, все связано! Но чем? Полосами тумана, дымной мглой, которая протянула свою пряжу через века и опутала, заволокла мое сознание?
Да ведь я сам, моя жизнь и все, что меня окружает, уже сориентировано «по меридиану»! Хватит, нужно отдохнуть и хоть немного разобраться, обдумать все это. Мысли в жутком беспорядке, и мне страшно, страшно до дрожи. В голове все плывет, мешается, разум меркнет. Это опасно, да просто глупо! Если я перестану контролировать свое воображение…