Птицын поколебался, рассуждая, что с этим делать дальше, — лестницы, по которой спускаются в погреб, здесь не было. Поставив лампу ближе к пройме, он заткнул парабелума за пояс, взялся руками за края проёма и свесился вниз. К земле зосталось меньше аршина, он вскочил наземь легко и почти неслышно. Медленно вытащил из-за пояса парабелума, выглянулся по сторонам, тогда еще раз повел глазами по углам. Как будто все спокойно.
Единственное, что здесь привлекало особое внимание, — это дверь. Очевидно, там, за дверью, были пологие ступенцы, по которым хозяева спускались в подземелье без лестницы. Птицын подошел к этому входу, прислушался, потом еще прислонился к двери ухом, однако ничего такого, что могло бы его насторожить, не услышал. Он взялся за ручку, слегка подергал дверь — нет, они были на таком засове, что даже не скрипнули.
Тогда, прежде чем подойти к столу, Птицын еще раз осмотрел все, что было в этом схроне. Позаглядывал даже в кадки с квашениной, в кадобы, кувшины, пощупал картошку в лозовом кошеле, словно там вместо клубня могла оказаться разрывная «кукуруза» или «мильсы»[18].
И вот он — уютный, самый сокровенный уголок бандитского схрона. Небольшой стол, ослинчик, а на столе — американская пишущая машинка «Ундервуд». Птицын быстро-быстро замыкулял глазами, в его птичьей головке уже родились строки оперативного донесения: «В результате упорных и для шлительных развыскных действий в самом горячем очаге Холодного Яра найдена бандитская типография».
Такое донесение ни в коем случае не было бы преувеличением, так как рядом с машинкой лежала целая стопка напечатанных листовок. Взяв одну и подойдя ближе к пройме, откуда падал скупой свет, он сразу распознал тот самым шрифт, которым были размножены призывы не верить московским палачам и их большевистской амнестии. На этой же, совсем еще свежей, известную Птицын прочитал:
Птицын пробежал глазами видозву, сел на ослинчик лицем к двери.
Чёрный Ворон. Ага… «Исключительно коварный и непредсказываемый пораг, отличающийся лицом жестокость даже к своим…» — припомнил он строчку по оперативной сводке.
Птицын также вспомнил, как приехал из Харькова в Кременчуг и там, на станции, увидел плакат: большая черная птица несет в клюве маленького красноармейца, скоцюбившегося в его когтях. И надпись: «Враг к тебе беспощаден. Оттомсти эму!» Более глупой агитки Птицын не видел. На призыв высмеять бандитов-атаманов, наслаждавшихся брать себе такие наёмники, как Орёл, Кибец, Ворон, Ястреб, некий художник-пришелепок ославил красноармейцев, что, словно немощные цыплята, попадают в когти повстанцев. Ну провинциальному маляру можно не удивляться, а куда же смотрели те, что заказывали агитку?
Лишь после замечания Птицына эти плакаты сняли. Сняли…
А если колокола сняли, то получается, нет уверенности, что они не зазвонят снова? От этой мысли у него самого закалатало в висках. Надо было что-то делать, что-то решать с этой подпольной типографией. Сбрасывалось на то, что спешить не надо, стоит подождать до утра, а может быть, даже и дольше, может быть, вообще надо последить за этим домом и тогда удастся выйти на целую подпольную организацию. Какая наглость — запустить типографию у него под кроватью. Ну, будет им типография, будет им новый огонь…
Птицын стал прикидывать, какую дежечку лучше подсунуть поближе к ляде, лишь бы вылезти из этого схрона, и тут он понял, что отсюда никак не выберешься, не оставив следов. Ухватиться за край отверстия, чтобы потом подтянуться на руках, — не допрыгнешь, а подсунешь бочку — кто ее потом поставит на место? А значит, действовать придется утром.
Но что же это? Птицын нашорошил уши.
За дверью послышались тихие шаги, потом заскрежетал засов.
Птицын снял с неопасника парабеллум и поднёс его в вытянутой руке на уровень глаз.
5
Мудей шёл тихим шагом и, видно, шельма, дремал, потому что не любил ленивого хода, а Ворон придерживал повод, сам ещё не зная, куда ему сперва свернуть. Кортело пораньше добыться к своему гнездовищу в Лебединском лесу, увидеть, кто из его ребят уцелел после той катавасии под Старосельем, да и себя показать, потому что слух пошел, что не разминулся со смертью. Вон и Дося глазам не поверила, вздрев его живого, на радостях подарила свою шапку, пахнущую дикой орхидеей, кадилом душистым, Досей и… прошлой ночью. О, так еще та бестия!
В Лебединский лес — то да, туда ему и лежала дорога, но заодно подкралась охота прогуляться по Холодному Яру. Да заодно, может, взглянуть хоть одним глазом на «Мотрю»[19], не собрались ли там зимовать бурлаки[20]?
Ворон не стал расспрашивать Досю, где на эту зиму рыли землянки (а рыли новые непременно после того, как заломились даже атаманы и немало казаков ушло на амнестию), — не годилось узнавать место зимнего жилища тем, кто здесь не оставался до весны. А кто был очень интересен — мог схватить пулю только за это, хотя и не имел злого умысла. Так что и Дося, либонь, не знала, где именно холодноярцы ушли под землю, а могла, бестия, и знать — что ей, как она способна в одну ночь побывать и в Холодном Яру, и на Ирдынских болотах, и… в доме слепой Евдоси с её ворожбитскими чарами. Причем даже следа по себе не оставила, Ворон нигде не нагледел отпечатков копыт ее легкого, как тень, коня, молбы и он вместе с Досей прошел над снегом и над болотом. Зосталась лишень эта дикая горько-сладкая благовонница, до сих пор гуляющая у него на губах и под шапкой…
Он достал кисет, скрутил длинную толстую сигарету ещё с того самосада, что ему подсыпал Вовкулака незадолго до их боя под Старосельем. Добрый табачок случился, продирал до печенек, а не разошелся до сих пор потому, что почти месяц Ворон не курил, пока Евдося возвращала его с того света. Он чертежил спичкой, глубоко затянулся, чувствуя, как слегка кружится голова.
Немного отвык од крепкого дыма, да пусть — перебьем этот грешный дух ворожбитской ночи, сказал себе Ворон. Спомянем лучше казака Вовкулаку, разбиравшегося в добром табаке, ночных кострах и тайнах смерти…
Ворон еще тогда, в отряде Грызла, быстро угадал, что в этом парне с хищным ртом затаилась какая-то подспидка, которая не давала ему спать. И только недавно, когда они собирались на очередное «погуляние по богатым селам» с красным флагом, Вовкулака при ночном костре сам выповел Ворону свою таину. Как будто предчувствовал гибель и хотел высвечиваться.
…Его младший брат был красавцем во всю Звенигородку.
Так бывает иногда: два брата или две родные сестры как бы и похожи между собой, видно, что той же породы, но одно удастся как нарисованное, а второе — словно подбросили. О Вовкулаке говорили, что он родился ночью во время затмения луны, из-за того получился таким, что только выть на луну. Но младшего брата Куземко он любил ужасно. Может, даже сильнее себя: был ему и за няню, и за мамку, и за сторожа-хранителя. Они к Грызлу вместе пришли. Куземко не был каким-то мазунчиком — смыслил и саблю держать, и на лошади сидел, как влит, и не боялся заглянуть в глаза смерти. Девушками мог бы перебирать как душа пожелает, та, вишь, не на то повернуло — присохла его душа к такой фурии, что плюнь и разотри. Влюбился Куземко в Борухову Целю — дочь стрижия Боруха, державшего цирюльню у заезда Винокура.
Целя была интересная жидовочка — тонкая, как та игла, а грудь словно одолжила у кого или подмостила две дыни, аж распиравшие рипсовую блузку. Еще большим у Целе был рот — вплоть до ушей; губы полные, глаза чернющие, смотри, так и пришпилит тебя к своей юбке теми глазами. А юбочка у нее тоже была за последним фасоном — длинная, из синего ситца, с широкими шлейками. И то как только выбился Куземко в парни, заметил Вовкулака, что он в цирюльню учащает, стрижет в Боруха уже стриженую голову, косуя глазом, не войнет ли где юбкой Циля. Видно, сучка, приворожила его, это же легче всего — подобрать жмутик волос, а дальше делай с парнем что хочешь.
Однажды Куземко не застал в цирюльне Боруха, а тут как раз подвернулась Циля и так, будто в шутку, сама напросилась его подстричь. Тот дурак уселся в кресло, Циля обернула его запиналом, приятно прикасаясь пальчиками к шее, застрекотала ножницами, а дальше и две упруго-мягенькие дыни, словно невзначай, легли ему на плечи. Куземко пропал. Когда Циля предложила ему еще и побриться (впервые в жизни!), он только кивнул. Никогда не думал, что прикосновение холодной бритвы к горлу может так волновать.
Куземко так и не вылезал бы из той цирюльни, да наступили другие времена — в Звенигородку пришли красные, затем немцы и гетманцы, за ними деникинцы, далее петлюровцы, тогда прокатилась кавалерия Первой конной армии Будённого, которую перебрасывали в Крым на Врангелевский фронт с разрешением «самопоставки» по дороге через Украину. И каждое тебе мало дело до бедного жида: дай, дай, дай! До сплошного погрома, правда, не дошло, но перья летали и над заездом Винокура, и над бакалейной лавкой Лихтера, и над мануфактурой Шаевича, и — чем уже она им мешала? — над цирюльней Боруха.
Такое время людей меняет быстро. Когда в городке, как то везде повелось, организовался отряд жидовской самообороны (они назвали его «Краснимое соколи»), Куземко был уже с Вовкулакой у атамана Грызла, а Циля поменяла синюю юбку с широкими шлейками на рыже-зелёную; плисовую блузку — на кожаную жакетку с мавзером при боку, на голову повязала концами назад ярко-красную косынку. И хоть отряд самообороны возглавлял Перчик Нухим, у него не было того авторитета, который имела Циля Борух. Она коленями открывала двери начальников ЧК, военкома, ревкома, продкома, тем более, что там заседали преимущественно ее соплеменники, которые ко всему еще и не прочь были залезть под Целину жакетку, проверить, то ли действительно там такое богатство дышит, спрятаны ли пушечные ядра. Но даже они боялись Цели.
Когда она проездила по брусчатке центральной улицы на белом в черных латках жеребцовые, люди украдкой крестились и отворачивались, потому что уже все знали о ее мордовне. В подвале бакалейной лавки Лихтера, где теперь помещался штаб самообороны, Циля лично проводила допросы своих врагов, в основном заложников, чьи родственники ушли в лес. Вызвала отца, мать или сестру и вопросы задавала прямо: если ваш сын (или брат) не явится тогда-то и тогда к нам на разговор, вас будет расстрелян.
Не появлялся — расстреливали заложников в песчаном карьере около Тикича.
Появлялся — расстреливали также, только уже вместе с сыном или братом.
[18] Гранаты Мильса.
[19] «Мотря» — так гайдамаки любовно называли Матренинский монастырь.
[20] Бурлаками называли гайдамаков, одирванных от семейств. Когда на зиму повстанческое движение притухало, многие из казаков расходились по домам, чтобы весной вновь вернуться в лес. А были такие, которые оставались на всю зиму в землянках, — они либо не имели куда идти, либо остерегались являться в свои жилища, ибо все уже знали, где они были до этого.