— Ты, дахлятина, да сех пор живой?
Спересердие они ухватили Варфоломея за руки, за ноги, швырнули, словно перья, под колокольню в зеленый огонь, разгоравшийся с новой силой. Древние книги неведь-почему горели зеленым пламенем.
Варфоломей упал среди кострища, которое встрепенулось языками вверх, фыркнуло во все стороны снопами искр, да тотчас же и притухло там, где опустился старец, — или хламида притушила огонь, или, может, с какого другого чуда. А вокруг Варфоломея пылало так, что близко и не подойдешь, ад в лицо, поэтому те двое, что вбросили его в огонь, отбежали назад, встали и, извесив челюсти, смотрели, что будет дальше. Возле них собралась группа неудачников, которые, догоняя монахинь, поймали облизня, так что теперь вынуждены были ждать.
— Ты сматри-кот, в агнэ нэ гарит, сука, — чесая матню и жуя проскурку, удивлялся рябой москаль с белыми ресницами. — Вань, ты такое велел кагда-нибудь?
— В агне ни гарит, а в водье, интересно, тонет?
— Ничьо, щас вспихнет. Киросинчика бы.
Но тут сверху на обгоревшей колокольне что-то затрещало, и огромная головешка гупнула как раз на Варфоломея. Искры брызнули аж на зевак, они отпрянули, но опять-таки уставились на кострище, ища в нем черную хламиду.
— Позддец, — сказал рябой, что до сих пор жевал проскурку.
— I так скоко прадержался! Колдун какой-то.
— Чародёй, нё иначье. Ты бы вытерпел стоко, Вань?
— Ну, нет. Мне и сэйчас нёвтерпьож. Пагнали чьо-то паищем.
— А йенто правда, что ни все ишо девочки? — глотнул слюну рябой, доставая из кармана ещё одну проскурку.
— Правда, правда. Токо ты аппаздал малость. Всево на минутку.
— Что, и та каланча, каторая пастаршье, тоже била девочкой?
— Вопрос нье ка мнэ. Бежим, а то нам разот што лилипутка астанется.
Они разбежались кто в конюшню, кто в садик, кто в келью.
Когда рябой, на ходу застегивая ширеньку и доедая очередную проскурку, возвращался с Ванькой от монастырского сада, он едва не удавился. Навстречу им сунула мара в черной хламиде с напятым на голову клобуком. Рябой подумал, что это сама смерть пришла по их душе, потому что в руках у хламиды была коса.
— Сматри, Вань…
Но Ванька и сам уже увидел привидение, заточился, немного не упал.
— Чьерный монах, бля, — он снял с плеча длинную трехлинейку.
— И покатятся звезди в гиену огненную! — возопила хламида.
— Дак это же тот колдун проклятый! — догадался рябой. — Живой, что ли?
— Уму непостижем.
Варфоломей, замахнувшись косой — у-у-у-у! — и выкрикивая что-то непонятное, шёл прямо на них. Вертлявый Ванька вскочил в сторону и так калатнул дулом винтовки по косью, что Варфоломей полетел в одну сторону, а коса — во вторую.
— Что, в агне нё гариш и в ваде нэ тонешь? — наступил ему сапогом на грудь пегий. — Ты на кофе с касой палез, калдавское атродье? Какую месть тёбёт за это придумать? Гавари, придурок. Пули на тебя жалко.
— А чево сдесь думат? — хныкнул Ванька. — В агнее ние гарит, так давай папробуем воду! Пруд-то вон блезка.
Они взяли Варфоломея за ноги и потащили по лесной тропе вниз к Гайдамацкому пруду, блиставшему в балке сразу за валом. Так волокли его крутосклоном, что голова то и дело подпрыгивала на обнажённых корнях деревьев. Варфоломей не подал и звук. На берегу пруда они вновь взяли его за руки и за ноги, раскачали и пошпурили чемдали в воду. Легесенкий Варфоломей как-то так бесшумно опустился на прудовое плесо, что совсем не поднимал брызг. Как будто это был не мужчина, а треска.
Упал неслышно, да так и лежал на воде горечерева даже не думал тонуть. Его клобук и хламыда надулись, держали Варфоломеевы мощи на плаву, или, может, он и без того не тонул, такой был ветхой и высушенный.
— Нет, я вежу, этаму не будет канца, — сказал Ванька, решительно, снял с плеча трехлинейку и передернул замок.
— А может, не нада? — заколебался рябой. — Если ево и пуля ние вазьмёт, я рехнусь.