Птицын на том не угомонился. Он устроил акцию, которая поразила Черного Ворона сильнее, чем то, что произошло на майдане.
Сразу после амнистирования холодноярцев красные подвинули в Мотриный монастырь — их лава тянулась по лесной дороге от хутора Кресельцы вплоть до плоскогорья, на котором гнездилась обитель. В хвосте еще не знали, где он, тот монастырь, а передние уже колошматили «осиный притон.
Правда, впереди них прибежал юродивый Варфоломей, загупал кулаками в ворота, завопил так, что эхо покатилось оврагами:
— Прячься кто может — люципер идет! На лбу звезда, на голове рог — передушит всех!
Запутываясь в полках длинной хламиды, Варфоломей выбежал на середину монастырского подворья.
— Горе, горе вам, невести Христу! Гаспиды идут рогатые — будут вас насиловать! Убегайте!
Одинако никто и не думал бежать. Монахини полагались на молитву и Божью милость. Вышедшая из своей кельи матушка Епистимия, высокая ставная игуменья, сказала, что когда уже суждено кому-нибудь стать мучеником-страстотерпцем, то на то есть воля Господня и надо принять это как благоденствие.
— Атоже, — подтакнула ей кривенькая карличка Онися, которая присно ходила хвостиком за игуменьей, как адъютант. — Я ем как дам оцим бучком, то вспомнят они Онисю не раз, — поссорилась она в воздух палочкой, на которую опиралась, хромая.
— Маладец, Анися, — похвалила ее игуменья Епистимия. — Ты кофе удруг паставишь на место, не так ли?
Матушка Епистимия была родом из Томска, но и тут уже знали, что в монахини её занесло лет двадцать назад несчастную любовь, а у Мотрин монастырь ей составил протекцию, как она сама любила говорить, не черкасский епископ Николай, а сам Господь Бог. С гайдамаками Холодного Яра игуменья мирилась только потому, что они защищали обитель от воинственных приблуд, желающих монастырскому сословию.
— Атоже, — сказала Онися, — у меня палка длинная, а шутки короткие.
— Харошая ты девочка, ни таковых баятся, — все еще игриво пыталась говорить матушка Епистимия, но Онися слышала, что голос ее дрожит.
Даже Откровение Иоанна Богослова не рисовало монахиням того ужаса, которое уже было на пороге.
Сперва весь двор монастыря залил наводнение вонючей солдатни с диким матерным словом, хохотом и холганием. Приказ они должны были один — снять монастырские колокола. Раз и навсегда уничтожить главную систему оповещения гайдамацкого края, этой проклятой Холодноярской «республики», с которой пришлось воевать дольше и тяжелее, чем с поляками, немцами, Деникиным, Врангелем, Махно.
И под причитание монахинь они сбросили монастырские колокола (их потом также отвезут в Кременчуг, а далее — в Харьков, как свидетельство победы над этой новейшей Сечью, поднявшей сабли из-за прадавних валов), так вот они с большим трудом сбросили колокола, и оттого, что очень намучились, и от женских плачей так разозлились, что зажгли колокольню Ивано-Златоустовской церкви.
Страшный огонь стугонов над колокольней — кроваво-красный, языкатый, зловещий.
— Звери! — кричал, вздымая к небесам длинные худеющие руки, Варфоломей. Он так задрал голову, что клобук спал на плече, открыв его высушенное, как у мумии, лицо. — Упадет еще и вторая звезда на ваши лбы однорогие!
Он метался между безбожников, хватал их за руки, за полы, пока кто-то не зацедил ему кольбой в лицо, Варфоломей упал навзно, и москальня пошла по его мощам потоптом, наступая ратицами на голову, грудь, живот, как будто хотела сравнять его с землей, и на время показалось, что его действительно растоптали, расплющили так, что только кожа зосталась, прикрытая черной пожманной хламидой, да за волну с земли вновь поднялись его мощи, и Варфоломей вознес до небес костлявые руки.
— Смерт, перекинься на звезди и рога!.. Говорил мне еще Мельхиседек[17], что любишь ты разве тех, кто боится тебя.
Но они его уже не слышали. Взбешённые, взбудораженные огнём и женским лемментом, заброды бросились друг впереди друга по амбарам, погребам, кельям гребты всё, что попадалось под руку, на ходу жлуктили сладкое причастное вино, пуская по подбородкам красные подтеки, набивали рты и карманы проскурками. Они ворвались во вторую — Свято-Троицкой — монастырской церкви, где стали хватать и прятать за пазуху всё, что блистало, — золочёные кресты, трёхсвечники, серебряные дискосы, дароносицы, чаши…
На это богохульство молча, крепко стулив уста, смотрели из рисованных парсун, висевших среди икон на уровне со святыми, сам блаженный игумен Мельхиседек, Иван Гонта и Максим Зализняк в монашеском подряснике — в деснице Железняк держал святого ножа с надписью «: «Сот вам»», а левой перебирал вервицу. Над его правым плечом было три строчки нотной надписи песни: «Ой, не будет лепше, ой, не будет лучше, как у нас на Украине».
Но Зализняк, как и нож его, были только рисованные, он не мог остановить драпижников, которые крушили иконы, хватали, били, ломали, опрокидывали все вверх дном. Они наткнулись на книгосборник, да поскольку плотная бумага не годилась на самокрутки, то одривали от книг позолоту и серебряные фибулы, а остальных бросали зо зла в огонь под колокольню. Полетел туда фолиант в кожаной палитуре «Маргарет святого Иоанна Златоустого с душеполезными поучальными словами», печатный в Остроге лета 1595-го, полетела «Евангелия», печатная в 1600 году, вот уже запыхавшийся кацапьюга персидского монастыря, а также запытанный кацапьюга пер к острищу пятисотлетние хроники Матренинского монастыря…
И тут окаменела от ужаса игумения Епистимия, которая до этого смиренно наблюдала за всем, что творится, опрометчиво выхватилась ему наперекосяк, силясь отобрать манускрипты.
Кацапьюга, чтобы потереться о неё, уронил рукописание на землю, стал борюкаться с матушкой и, хохоча, так себя разжег, что повалил её на землю и шугнул лапищем под рясу.
Кривенькая Онися бросилась боронить матушку Епистимию, принялась лупить палочкой насильника по толстому озадью, приказывая: «А на, а на!» — да это его лишь подощряло, кацапьюга ещё больше зверей, путаясь лапами в одеяниях игуменьи, и его уже ничто не могло остановить.
Какой-то крепенький курдупель подбежал к Ониси, сперва как бы для того, чтобы забрать у нее палочку, однако ухватил ее на охапку и понес в конюшню.
— Спасайте, сестроньки! — завизжала Онися, дригая коротенькими ножками, да кому было спасать, как все сестры уже разбежались кто куда. Москали догоняли их наперегонки, ведь монахинь всех не хватало, а ждать в очереди не было терпца.
И тогда на них опять подвинулся со своими острыми, как сучки, кулаками Варфоломей.
— Стойте, нелюди, остановитесь! Придет час, и звезда пойдет на звезду! А рога будут ломать рога!
На него взослепую наскочили двое красных, которые с налитыми кровью глазами метались в поисках свободной жертвы.
[17] Мельхиседек — Матвей Значко-Яворский, выдающийся церковный деятель, настоятель Матренинского монастыря во времена Колиивщины в третьей четверти XVIII века.