— Нет, ты нам пакажешь! Сэйчас же. А если ашибёшься…
Орлов знал, что медлить нельзя. Пройдет шок — и бандит передумает. Надо мерщей отправляться.
Вот как оно бывает: ты сбиваешься с ног в самых отдаленных трущобах — «Да сколька ж их сдесь, етих праклятых оврагов, каналья!» — а банда затаилась почти под носом, в версте-полтора от монастыря.
Гайдамака шёл со связанными руками, «орловци» ехали верхом.
К Пасхальной горе подкрадывались как можно тише, да внизу у озера неожиданно заржала кобыла Орлова. Видно, захотела пить. Уж здесь под горой тоже послышалось ржание. Орлов сперва подумал, что то эхо, однако спохватился и замахал руками.
Гайдамака не солгал.
На короткую команду конники рассыпались в лавку, загибая крылья.
— Убегайте!! — вдруг закричал гайдамака. — Убегайте! Я измен…
Орлов выстрелил ему в голову почти в упор.
Когда впереди замаячили наездники, Ходя сыпонул по ним с «люйса». Но и вражеские пули зажужжали так густо, что трудно было угадать, в какую сторону прорываться лучше. Мусили гнать лошадей наугад — пан или пропал. Держались ближе друг к другу, Ворон стишивал немного Мудея, потому что он был погрязче Ходиного степняка.
— Отяман, ты цув Бизю? — крикнул Ходя.
— Ходюню, вперед! — «не услышал» его атаман.
Крутнули в одну сторону, во вторую — везде натыкались на ружейные выстрелы. Пули чихкали о деревья, оставляли на стволах белые пятнышки. Ворон махнул Ходи, чтобы тот не стрелял — не надо привлекать к себе внимание. Да куда они ни бросались, навстречу сыпало раскаленным оловом.
Вплоть вот показалось, что все — прорвались! — и тут во второй раз заржал Ходын конек. В первый раз он воскликнулся на голос чужой кобылы, а теперь заржал от боли и одчая — упал на бок и, сунусь по земле, ударился о прикоренок. Пуля, срикошетив от дубового ствола, пробила ему подвздошную.
Когда Ворон оглянулся, Ходя уже вскочил на ноги и накинул на голову Василинчину кубанку. Затем, прикипев к «люйса», врепижил короткой очередью в сторону врага.
— Ходя, сюда! — закричал Ворон. — Ко мне!
Но Ходя уже знал, что будет делать дальше. Прости, атаман, на этот раз он решил сам. И даже не залег, а стоя полоснул короткой очередью и пошел вперед.
— Ходя, убегай!
Да где там! Ходя решил. Он знал, что никто уже кроме него не прикроет атамана, и когда его ударила первая пуля, он только стрепнулся и пошел дальше. А как еще одна пуля вогналась в грудь, Ходя заточился, да снова ступил вперед. Тогда третья пуля пробила лоб, а он еще сделал шаг вперед, постоял и упал навзничь.
— Плёбась, отяман…
Кровь залила Ходи глаза, но он видел, как его душа, похожая на маленькие перышки, улетает в поднебесье на место светлое, на место цветущее, место спокойное, где нет боли, печали и нет… голода.
Черный Ворон летел на лошади, и в груди у него тоже не было ни печали, ни боли —, только холодная черная дыра. В горле сделалось солено, он ту соль не мог проглотить.
Завернул Мудея под крутосклон, удивляясь, как он, его измученная лошадь, может ещё уходить. Мудей, взмахивая головой, натужно ступал вверх. Уже в сумерках он вынес Ворона в монастырский вал.
На валу темнела одинокая фигура. Дося вышла туда, как только услышала выстрелы. Она сразу догадалась, что это за стрельба.
Угледев Ворона, Дося скатилась с вала и побежала ему навстречу.
Он словно и не удивился, что она оказалась именно здесь. Скочил с лошади черный, как ночь.
— Ты сам? — спросила она.
— Разве не видишь?
Голос у него тоже был черный. Дося все поняла.
— Имею к тебе просьбу, — сказал он.