Техен опускает оружие и, откинув голову на спинку дивана, продолжает смеяться.
— О чем он говорит? — спрашивает Юнги, всматриваясь в лицо брата.
— Ни о чем, — грубее, чем хотел бы, отвечает Чонгук и убирает оружие за спину. — Мы уходим из этого дома, — старший хватает Мина под локоть и идет к двери.
— А запись… Чонгук, у него запись, — пытается образумить брата Мин.
— А у меня доступ к его счетам, — усмехается Чон. — Надо было тебе сразу мне рассказать, не надо было нести этот груз в одиночестве. Глупый ты ребенок, — Чон проводит костяшками пальцев по щеке брата и тепло улыбается.
Юнги не может скрыть ответную улыбку.
— Уходи! — выкрикивает Техен, так и сидя на диване. — Уходи к тому, кто трахнул тебя за клочок земли в Тэгу. К тому, кто вообще стал проявлять к тебе интерес только из-за спора. Счастья вам, — истерично смеется Ким и закашливается от боли, которой его парой минут ранее наградил Чонгук.
— О чем он говорит? Что за земля? — Юнги в недоумении смотрит на вмиг помрачневшего брата.
Чонгук не готов отвечать на вопросы Юнги. Он вообще не готов к этому разговору. Чон все надеялся, что возвращаться в тот вечер в своем кабинете, где они с Техеном заключили пари, ему не придется. Но пришлось. Ведь все тайное становится явным — это был всего лишь вопрос времени. И Техен, как личный палач Чонгука, вытащил его на эшафот и накинул на шею петлю. Осталось ее затянуть. А это уже сделает Юнги. Уже делает, смотря глазами, на дне которых медленно зарождается понимание того, что могут означать слова Кима.
— Это уже не имеет значения, — сбросив оцепенение, наконец-то, говорит Чонгук. — Главное — что сейчас.
Юнги чувствует, что Чонгук что-то скрывает, понимает, что это связано с ним, и видит, как брат увиливает от ответа.
— О чем он говорит? — повторяет свой вопрос Мин и впивается в черный омут напротив таким взглядом, что Чонгуку не выкарабкаться. Не солгать. Надо отвечать.
Чонгук давится вмиг потяжелевшим воздухом, пытается выбраться из того недавнего прошлого, куда его отбросило словами Техена, и судорожно ищет ответы на вопросы Мина. Он их и так знает. Но озвучить не может. Чонгук себе омерзителен. Но ему сейчас плевать на себя и свое состояние, ему на все плевать. Все, о чем он думает — это что будет с Юнги. Как этот малыш поднимет такое, как будет жить, зная, что тот, кого он любит, поставил его, как какую-то вещь, против куска земли.
По сосудам расползается липкий страх. Страх сломать человеку, которого любишь, и без того изломанную душу. Юнги может и сильный, но в то же время хрупкий совсем. Чонгуку бы у него учиться. Юнги, несмотря на всю эту хрупкость и почти что детство внутри, умудряется стоять на ногах после всего, что до сих пор с ним произошло, после всего, что натворил Чонгук. Но сейчас по-настоящему страшно. Кажется, младший в этот раз не справится, не сможет выстоять. Не выживет. Чонгук не хочет говорить. Он согласен сейчас пережить боль Юнги. Торгуется с высшими силами, просит поменять их местами, но кому он лжет. За последствия его поступков отвечает Юнги. Всегда отвечал. Чонгук делает глубокий вздох, выпрямляет будто вмиг деформировавшийся от взгляда Юнги скелет и, снова открыв рот, сразу же закрывает. Не может. Зато может другой.
— До вашей горячей ночи в Марриотт мы поспорили, кому ты дашь первым, Чонгук выиграл и получил мою землю в Тэгу, — усмехается Техен. — А я так и не получил тех акций, хотя трахал тебя два года подряд. Но что поделать, мы спорили на первую ночь, — добивает Ким.
— Юнги, — слышит Мин свое имя из уст брата.
Юнги видит, как брат шевелит губами и понимает, что тот что-то говорит, но младший слышит только обрывки, которые успели просочиться в только что захлопнувшийся над его головой вакуум. Отшатывается, когда Чонгук протягивает к нему руку. Отстраивает вокруг вакуума еще и стену. Вмиг опускает плечи, сутулится, будто слова Техена весят тонну, прогибается под их весом, чувствует, как эта тяжесть придавливает к полу. Делает несколько шумных вдохов подряд, пытается надышаться. Но не выходит. В голове пусто. Ни одной мысли, будто все они покинули Мина, оставив позади себя пустошь и перекати-поле, разгоняемые ледяными ветрами.
Юнги все понимает. И теперь точно знает, от чего эта рваная брешь в груди, и кажется, она теперь там навечно. Эта дыра не зарастет, ее больше не заполнить. Чонгук голыми руками сломал грудную клетку и вырвал оттуда то, что и билось-то только рядом с ним. То, что и так принадлежало ему с самого рождения. Не нужно было этого вандализма. Юнги бы и так отдал ему все ценное, что у него было. Вот только Чонгук решил взять именно так, острыми клыками впиваясь и раздирая плоть. Больше боли. Больше крови. Юнги не человек ведь вовсе. Он все переживет, он после всего снова соберется. Чего с ним церемониться. Подобие жизни, удостоившееся внимание короля. Выкарабкается, подставит другую щеку. Всегда ведь выживал.
Но кажется не в этот раз. Юнги теряется, словно он застрял на этой дороге в никуда, где позади одна ложь, а впереди мрак “вырви глаз”. Можно на ощупь идти дальше, можно притвориться, что ничего не произошло, или просто избавиться от всего, назвав это все прошлым. Можно. Наверное. Но не Юнги. Ему эту груду обугленной плоти с пола бы собрать и сбежать. Прихватить с собой все, что осталось от себя же и исчезнуть. Не видеть, не слышать, не дышать с ним одним воздухом. Это невыносимо. Осознавать то, что натворил Чонгук, то, сколько он ему врал — невыносимо. Значит, и любви не было. Значит была только одна эта сумасшедшая, скручивающая в узлы душу больная любовь Мина к брату. У старшего ее и не было. Потому что, когда любишь, так не поступаешь. Потому что нельзя собственными руками обескровить того, кто твой смысл. Юнги бы не смог.
Юнги отдается обнимающему его холоду. Остается один на один в этом мире и, кажется, умирает. Медленно, мучительно, как после самой тяжелой пытки истекает кровью, рвано дышит и умирает.
А кожа помнит все еще его прикосновения и зудит, и зудит. Юнги кажется, сколько бы он ни тер ее — не избавиться. Чонгук въелся под кожу, покрыл ее ожогами, и единственный путь избавиться — это ее сменить. Сбросить и отрастить новую. Юнги согласен на это, и он почти готов. Лишь бы позабыть его вкус на языке. Его оставляющие вспенивающие ожоги взгляды, когда все лицо, как клеймо. Юнги его вынет из себя, все, как всегда, все, как он любит, как привык — без анестезии, без должного потом ухода, оторвет от стенок сосудов, выкинет. До последней капли. Освободится. Потому что иначе пора на кладбище. Потому что после такого не живут.
— Юнги… — Мин точно вскроется. Господи, прямо сейчас же, достать бы чем полоснуть эти и так манящие синевой и проступающие вены, залить бы все вокруг своей кровью и прекратить слышать его. Лишь бы не слышать. Он прикладывает ладони к ушам и часто-часто мотает головой.
— Маленький, пожалуйста.
— Замолчи, — сперва шепотом, еле передвигая потрескавшимися губами. — Замолчи, умоляю, — скорее хрипит, чем говорит.
И внутри пусть замолкнет. Пусть перестанет долбиться о черепную коробку, перестанет рвать мозг, пусть уйдет, пусть оставит одного. Один на один со своим отчаяньем и болью. Юнги так привык, он так сможет.
— Люблю… прости… люблю…
Эти уже ненужные, призванные якобы облегчить разрывающую Юнги боль слова осколками вонзаются в плоть и превращают все нутро в мясорубку. Делают только хуже.
— Заткнись, — срывается на крик Юнги и продолжает кричать и повторять одно единственное слово.
Мин сбрасывает с себя пытавшиеся притянуть к себе руки, и плевать, что раньше он сам к ним тянулся — сейчас, если они коснутся Мина, его разорвет.
Разбросает по всей роскошной гостиной, заваленной дорогой французской мебелью. Мин растечется по блестящему полу и зальет все вокруг красным, потому что это цвет боли Юнги. Потому что он не сильный, как думают эти двое, потому что у всего есть предел и Мин достиг своего дна. Он уже видит свою кровь на чужих руках, она стекает густыми каплями на пол, достигнув который, уже превращается в огромную черную лужу под ногами Чонгука. Такую же черную, как цвет глаз Чонгука, такую же, как и море внутри Юнги. Черное, липкое, вязкое, булькающее в горле и хрипящее в легких при каждом вздохе. Это не обида, нет. Это не нелюбовь. Это хуже. Обволакивает все нутро, расползается и выворачивает наизнанку. Поздравляю, это конец. Финишная черта, и если двое до нее дошли, то один остался за ней, так и не собрал себя и оставил на каждом круге ошметки своей уже прогнившей и зловонной плоти.