— Все-таки, ты запал на Чима, — хмыкает Мин и сползает с постели. — Только у меня для тебя новость — он не по мальчикам.
— Твой старший брат тоже, но это не мешает ему мечтать тебя трахнуть, — ухмыляется Хосок и получает по лицу футболкой, которую Юнги только стащил с себя.
Юнги плетется в ванную, а потом обреченно следует за Хосоком к бассейну. Чимин нежится под солнечными лучами, двигает головой в такт музыке в наушниках и первые несколько секунд не замечает парней. Юнги подходит ближе к брату, и Чимин, выдернув из ушей наушники-капельки, здоровается с парнями. Хосок мнется у соседнего лежака, все время смотрит на забрызганный водой пол и вообще ведет себя настолько необычно, что Юнги еле сдерживает рвущийся наружу хохот. Чимин берет инициативу в руки и, подозвав Хосока ближе, рассказывает ему что-то про танцы, зная, что и Хоуп ими увлекается. Когда дело касается танцев, то Хосока не остановить. Он в своей стихии, и Юнги, поняв, что парням и без него весело, плетется на кухню позавтракать.
Стоит войти на кухню, как Юнги жалеет, что решил выпить кофе. Недалеко от входа, прислонившись плечом к шкафчику стоит Чонгук и о чем-то мило разговаривает с красной, как рак Моной. Юнги и не подумал, что возможно брат ночью не уехал к себе, а остался в своей старой комнате. Чонгук одет в темно-серый, сидящий на нем как влитой костюм, волосы уложены, и вся кухня пахнет любимым парфюмом старшего. Юнги даже дышать не хочет, ибо этот запах забивается в поры и заставляет вспоминать вчерашнюю ночь, когда брат был непозволительно близко.
— Доброе утро, — тихо говорит Мин и идет к кофе-машине.
— Оставишь нас, солнышко, — улыбается сестре своей самой очаровательной улыбкой Чонгук, и Юнги кажется, что она сейчас же превратится в лужицу под ногами старшего. Стоит Моне выйти, как Чонгук подходит к усиленно притворяющемуся занятым кофе-машиной Мину и останавливается позади. Юнги чувствует, как шевелятся волосы на его затылке от дыханья старшего, чувствует жар, исходящий от мощного тела позади, и боится двинуться, чтобы, не запутавшись в своих конечностях, не разложиться на полу.
— Вечером я буду на открытии нового клуба, и я очень хотел бы, чтобы ты составил мне компанию, — Чонгук говорит прямо в ухо, опаляет горячим дыханьем лицо, и Юнги сильнее сжимает края столешницы, лишь бы устоять на ногах.
— Меня не пустят, я еще маленький, — еле шевелит губами Мин и охает, когда Чонгук резко за плечи поворачивает его к себе лицом.
— Я приеду за тобой к девяти, дресс-код кэжуал. Я и вправду, очень хочу провести этот вечер с тобой, — говорит Чонгук и смотрит глаза в глаза.
Даже в его вроде пропитанном нежностью взгляде Юнги цепляет угрозу. Будто Чонгук говорит: «Я тебя приглашаю, и отказаться ты не можешь». Юнги знает, что не может, а самое страшное, что он даже не хочет. Он хочет пойти с Чонгуком в клуб, он хочет чувствовать этот невероятный коктейль эмоций, стоит брату оказаться настолько близко, хочет проходить через эту бурю раз за разом, чувствовать, как от подскочившего в крови адреналина ему разрывает сердце. Это и больно, и прекрасно. Чонгук одним взглядом, одним своим голосом выворачивает ему душу. С Чонгуком будто ходишь по лезвию ножа и никогда не знаешь, что будет в следующий момент — снимет ли он тебя с этого лезвия или посильнее надавит на плечи, заставляя острый металл поделить тело ровно на две кровавые части.
И Юнги кивает. Просто кивает и думает, что может выскользнуть и побежать уже к себе в душ, и попробовать успокоиться, но Чонгук так не думает. Оглаживает щеку брата и, нагнувшись, уже губы в губы шепчет:
— Можно?
И Юнги кивает. Он, как болванчик, только и делает, что кивает. Чонгук дьявол — прекрасный, знающий, чего хочет, дьявол, а Юнги в ангелы все равно не записывался, да и устоять невозможно. Чонгук целует медленно, проводит языком по деснам, ловит чужой язык, проходится языком по штанге и, потеряв контроль от короткого стона Юнги в поцелуй, уже вгрызается в чужой рот, целует жестко и глубоко и нехотя отстраняется.
— До вечера, — шепчет в губы дьявол и идет к двери.
Чонгук оставляет за собой абсолютного растерянного, горящего изнутри и все еще ничего не понимающего парня. Юнги выходит во двор и идет прямо к бассейну, где уже нет ни брата, ни друга. Он, как есть, в одежде падает в воду и, даже не пытаясь выныривать, идет на дно.
Вода должна помочь. Не только унять разгорающийся внутри пожар, а просто прочистить мысли, расставить приоритеты, заставить память вспомнить все и распланировать дальнейшие поступки. Юнги запутался: если от Чонгука ему срывает крышу, то от Техена ему хочется жить. И вроде мозг понимает, куда надо стремиться, но от Чонгука сводит конечности… Все те места, где касался Чонгук зудят и болят, Юнги чувствует его прикосновения до сих пор, чувствует этот дурманящий вкус на губах и идет на дно. Буквально. Позволяет воде сомкнуться над головой, полностью расслабляется, прикрывает веки и отдается стихии. Тут на дне хорошо. Тут все знакомо и привычно. Юнги всегда был на дне, это его комфортная зона, здесь его не побеспокоят, и пока вода нежно обволакивает его тело, зализывает раны, оставленные братом, и нежно шепчет слова успокоения на ухо, Юнги тут и останется. Воздуха больше нет, желания выбраться так и не появилось, Юнги сильнее жмурит глаза и понимает, что и тут его обманули, потому что никакого света в конце тоннеля тоже нет. Зато, стоит их открыть, как Мин видит, отчетливо видит черные прожигающие бездонные глаза, которые смотрят в душу, и Юнги даже успевает улыбнуться за секунду до того, как его резко дергают наверх, и весь мираж покоя рушится.
Юнги долго кашляет, помогает легким вытолкнуть забившуюся туда воду и сгорбившись сидит у бассейна, не в силах поднять взгляд на того, кто прервал его идиллию с водой.
— Какого черта это было? Ты, блять, умеешь плавать! Какого черта ты делал на дне бассейна? — Чонгук разъярен, он кричит так, что Юнги жмурится. Он уверен, что на крики старшего уже весь дом выбежал, и от этой мысли стыдно. Юнги не собирался кончать жизнь самоубийством, он просто хотел отдохнуть, но заигрался, забылся, а выныривать потом расхотелось.
— Ты, сука, ты меня… ты меня, — Чонгук продолжает материться и не может подобрать слово. То есть он его знает, он знает, что там должно быть «напугал», но признаваться в этом даже себе не хочется. — Что за выкидоны? Ты в самоубийцы резко заделался? — продолжает кричать Чонгук и сильно трясет Юнги за плечи, заставляя того, наконец-то, поднять на него мутный взгляд.
«Он меня убьет, — думает Юнги. — Я бы точно себя за такое убил. Он нырнул прямо в костюме, всю одежду испортил и прическу, господи, как же ему идут… эти прилипшие ко лбу черные волосы и метающий молнии взгляд. Чон Чонгук, почему ты такой ахуенный, и почему я должен тебя ненавидеть…»
Мин видит, как у двери стоят Хосок с Чимином и не осмеливаются подойти, он замечает Суран, выглядывающую из окна.
— Случайно получилось, — хрипит Мин. — Мне жаль, что тебе придется переодеваться, — говорит Юнги и нервно облизывает губы.
— Я тебе умирать не разрешал, еще раз такое выкинешь — с того света достану, — шипит Чонгук и встает на ноги. — И еще, — говорит Чон смотря на младшего сверху вниз, — не лижи при мне свои блядские губы, я не железный — выебу.
Flashback
Чонгук только вышел с двухчасовой встречи с другими главами кланов и мечтает о чашечке кофе и покое хотя бы на час, но ему всего этого не видать до конца дня. По регламенту, приступивший к своим обязанностям новый глава клана должен после встречи в расширенном составе проводить отдельные встречи с партнерами. Чонгук только вступил в должность, но уже меняет правила. Он переносит все встречи, кроме одной.
С Техеном перемирие было заключено совсем недавно, и его лучше держать под присмотром. Поэтому Чон распоряжается, чтобы из всех гостей к нему пустили только Кима.
Интерьер кабинета Чонгука выдержан в классическом стиле с преобладанием темно-коричневого цвета. Помимо массивного стола из красного дерева и кресла самого Чона, в кабинете два больших кожаных дивана, расставленных вокруг низкого столика, огромный на всю стену бар и стеллаж для документов. Чонгук расслаблено сидит на диванчике и ждет, когда ему и его гостю принесут кофе. Стоит секретарше покинуть кабинет, как Чонгук не сдерживается:
— От твоей бабской ухоженности и всего этого блеска, чувствую, что сейчас ослепну.
— А от твоего пафоса, чудо, что стекла на окнах не треснули, — не остается в долгу Ким.
— Радует, что несмотря на перемирие мне не нужно изображать, что ты мне нравишься, — Чонгук тянется к чашке дымящегося эспрессо и делает глоток.