– Ты все еще делаешь это?
– У чувака из фильма есть борода. И у него типа приступ буйства.
– Лета знает это кино?
– Куда важнее, знает ли она о Хетти и Поле?
– И Уэйне Селларсе. – Баннер не возражает, он готов к сотрудничеству. Судя по его тону, все три из этих упомянутых мертвых тел им уже списаны. – И ты до сих пор не сказала мне, как ты узнала про Терри.
– Терри?
– Это лошадь Уэйна Селларса.
– Никогда не слышала о лошади с такой кличкой.
– Это сокращенное от Терранс, – говорит Баннер. – Так ты говоришь, в этой записи с дрона есть и еще кое-что?
– Ты говоришь, как он.
– «Он»?
– Твой предшественник.
– Рекс Аллен?
– Харди. Он как-то раз задал мне точно такой же вопрос. Как я узнала о том, что случилось с этим голландским пареньком и его подружкой.
– С тем, которого Лета нашла на моей вечеринке в школе?
Вот так, я вернулась на прежнее место, костер готов вот-вот погаснуть. Лета на мелководье с телом, и ей кажется, что она может вернуть его к жизни.
Вроде оттуда все и начинается.
– Там была подружка? – спрашивает Баннер. – Я думал, что, кроме парня, там и не было никого.
– Морозилка Иезекииля, – говорю я, показывая губами на озеро.
А вот чего я не договариваю: эта блондинка теперь там, на глубине, рядом с моим отцом. Как и Стейси Грейвс, если большая бледная рука на ее щиколотке и в самом деле была рукой Иезекииля.
«Мне очень жаль, – говорю я голландской девушке и Стейси Грейвс. – Я надеюсь, что он гораздо мертвее вас обеих». Неужели так оно и есть? Мой отец в озере, все, чем он может там заниматься, – это искать бутылки из-под пива на дне – может, в них осталось еще хоть сколько-нибудь.
И его, я думаю, больше интересовали бы те, кто в возрасте Стейси Грейвс, а не той голландской девушки.
– Ты чего делаешь? – спрашивает Баннер.
«Смотрю на мир с закрытыми глазами», – не отвечаю я ему.
Я не знаю, буду ли я рассказывать об этом Шароне.
Вероятно, нет, не буду.
Я что говорю – я ведь с семнадцати лет разговариваю с психологами и психотерапевтами. И одно я четко усвоила: им нельзя говорить ничего такого, отчего они начинают постукивать авторучкой по нижней губе и говорить «интересно», после чего перед нами открывается пространство для «обсуждения» и «проработки».
Не могу ли я закупорить это в бочку, укатить ее в погреб и забыть о ней и ее содержимом? Бога ради? Пока ты говоришь о таких вещах, они остаются живыми и происходят, тогда как «мертвый и похороненный» есть то, чем он и должен быть.
Это из зомби-фильма 1981 года, Алекс.
Отчего мой ученик «Алекс» оглядывается, черт побери.