Чемодан из музея партизанской славы: читать начало книги онлайн

Обсуждение условий сдачи в плен. 1939 год. Польша.

Глава IX

Гетто

(Рассказ Фимы Фишмана)

Войска я заметил только на второй или третий день. С утра до ночи возился с ликвидацией. Бог мой, сколько бумаг. И вдруг враз все кончилось.

Ко мне пришли уже новые владельцы фабрики и потребовали назад деньги. Мол, фабрика переходит к немцам, она национализирована.

Но денежки тю-тю, уже ушли в Швейцарию. Банк, Swiss bank, мне подтвердил, вся сумма зачислена на депозит. Полдня я разъяснял этим недотепам, что ничего сделать не могу. Не я вызвал этих немцев. Не я мою любимую фабрику отобрал у новых владельцев.

В общем, мы поругались, и польские господа аж из Варшавы доходчиво объяснили мне, что я, жид из жидов и жидом погоняю, так вот еще поплачусь. Это первое. И второе – не попадаться бы мне им на глаза никогда. С этими словами один из новых владельцев фабрики, пан Збышек, схватил меня за рубаху. Здоровый, видно, был этот пан. Рубаха так и затрещала. Но я оперся на уголок чемодана, и рукоятка с острым жалом сама легла мне в руку. (Бог мой, благослови папу, что подумал обо всем).

Паны как мой этот штык увидели, то сразу быстренько отошли назад и заявили, мол, поквитаются еще с жидовской мордой – это со мной – а сейчас просто руки марать неохота. Вот так мы и расстались.

Мне то что, а вот поляки были совершенно недовольны. Да я ни при чем. Просто успел. Многие же не успели.

А уж подходя к дому, увидел объявления. Их было несколько, и я позабыл текст вовсе. Но понял, что еврейское, то есть жидовское население местечка обязано переселиться в район скотопрогонных переулков и там получить жилье. Кто не выполнит требование генерал-губернатора – то просто и коротко – расстрел.

Я взглянул на дату и обмер. Оказалось, что переселяться нужно было еще вчера. А сегодня, пожалте вам, «экзекутирен». Поневоле заговоришь по-ихнему. То есть, по-нашему. Недаром нас в хедере учили, что немецкий язык – это исковерканный идиш.

Ну да сейчас не до языка. Это потом великий вождь всех времен, то есть, Сталин, придумал и «базис», и «надстройку». И что академик Марр – просто нехороший, недоумок, и все.

Нет, нет, сейчас мне нужно спасаться. Утешило, что соседи мои тоже бегали с детьми, вязали узлы. И сказали мне, что управление генерал-губернатора пошло навстречу жидовскому населению, которые «орднунг»[12] не понимают в силу национальной, генетической бестолковости, и продлило переселение в гетто еще на три дня.

Слава Богу, подумал я, меня расстреляют еще только через три дня. Бухнулся на кровать в моем родном доме и сразу заснул. «Морген, все морген»[13], мелькало у меня в голове.

Утром я даже не мог вспомнить, что мне снилось. Только запомнил, как чемодан, что папа мне передал, вдруг сказал мне – не бросай меня, я тебя спасу.

Я побросал в чемодан ремешки, пряжки, клей, шило, скрепки, гвоздики медные, надфили, лобзики, пилки. Пару рубах, свитер и кальсоны, и отправился на переселение. Документы на дом, правда, взял с собой. Уверен был, что вернусь.

И отдал ключи назначенному кем-то начальнику участка. Да мы все его и знали, при полиции был квартальным. В праздники

к нам приходил обязательно. Выпить рюмку водки и получить монету в потную ладонь.

Сейчас эта ладонь получила ключи от нашей квартиры.

– Ну, давай, пан Фишман, устраивайся на новом месте. Да зла не держи, я что, я приказы других господ теперь сполняю. – И он довольно засмеялся. А дальше шепотом продолжил:

– Ты знаешь, где я живу. Будешь бежать, я «малину»[14] заготовил, никто не найдет. За малые деньги в живых будешь. – Хлопнул меня сильно по спине и пошел к соседям. Ключи получать.

Я чемодан, кстати, приспособил, как немецкий ранец. То есть, веревки, как лямки, и вот пожалте. Тем более, что и чемодан был легкий. Не мог же человек в здравом уме вообразить, что уходит из родного дома вот так, за здорово живешь. И навсегда. Нет, этого вообразить было невозможно.

А на улочке нашей настала вдруг тишина. Давящая. И запах какой-то необычный. Даже описать его трудно. Нет, это не запах старых вещей, узлов и баулов. Не запах пота от трудных сборов. Нет и нет. Уже совсем позже я понял, что это за запах – так пахнет беда.

Вот я и в гетто. В скотопрогонных переулках, раньше в этих домиках и бараках жила вся беднота местечка, кормясь со скотобоен. Там же обитали и дружные стаи собак. Теперь в этом, огороженном наскоро колючей проволокой, квартале домов, домиков и бараков, собак не было. Стояла неестественная тишина и шарканье ног по булыжнику.

Как все изменилось буквально в считанные дни. В смысле – как переменился человек. Куда делись громкие споры, шумные посиделки, крикливые торговки, бесконечные ссоры детей да плачь младенцев. Тишина!

На перекрестках стояли неизвестно откуда приехавшие незнакомцы. Вернее, откуда они приехали, стало даже очень известно: из Литвы, Латвии, Эстонии, Украины. Называли они себя полицаи и могли просто так обыскать. А для чего? Ясно, конечно. Забрать, что блестит, либо деньги. Меня сразу, при входе в гетто, полицаи «оприходовали». То есть, ощупали всего, отобрали злотые, сняли часы и почти оторвали крышку чемодана. Но даже вроде бы и рассердились, увидев, что кроме ношеных кальсон, рубашек второй свежести да деталей для инструмента для работы ничего нет.

– Ты что, жид, совсем идиот, а? – Обратился ко мне, видно, главный. – Жрачку надо сюда нести, а не надфили твои да лобзики. Мастеровой, твою… Проваливай, иди в Юденрат, тебя определят с жильем.

Я подхватил чемодан, но до юденрата не дошел. По дороге меня перехватил какой-то юркий и сразу затараторил:

– Вы, я вижу, пан, человек приличный. Да я вашу фабрику хорошо знаю, вот и давайте меняться. Я вам комнатку в подвале, вот, сюда, сюда, здеся. А вы мне ваш дом. Да не стройте из себя удивленного. Вас здесь скоро никого не будет, – сказал он шепотом. – Так что не надейтесь. В смысле – не рассчитывайте. А так хоть немного поживете в условиях. А то увидите, как остальные ютятся, Боже мой, даже смотреть больно, из таких домов и квартир и сюда.

Но я видел, смотреть ему было совсем не больно на беды бедолаг-евреев. Больно ему было смотреть, как мимо него разные богатства утекают этим украинцам, да литвакам, да эстонцам. Им то за что вся эта халява, думал мой собеседник, доставая бланки договоров об обмене.

– Да Бог с ним, с домом. Видно, нужно решать, жить или не жить, вот что, – так подумалось мне, когда я спустился в сырой и темный подвал. И явственно услышал тихий говор крысы: ну вот, принесла нелегкая постояльца. Вот что значит уплотнение по-польски, – и крысы под полом захихикали.

[12] Орднунг – порядок (нем.)

[13] Морген – утро (нем.).

[14] Малина – укрытие, схрон (уголовн.)