Он обычный бандит. У него выгода и только выгода. Никаких идей. А вот Роберт Данилович, он куда сильнее замарался. И значит достоин большего. В руке сам собой возник клинок. Чёрный, изогнутый, один в один как тот, который был в поместье. И я ощутил силу.
Связь.
И главное, правильность того, что делаю.
Клинок вошёл в грудь ещё живого человека.
— Тебе, Мора, — выдохнул я. И воздух моментально заледенел. А следом раздался тихий такой вот хруст. Так хрустит наст под ногой человека. Так пахнет стылая городская зима.
И молодой разлом.
Кажется, я всё-таки слегка переборщил.
Глава 27
Глава 27
С увеличением народонаселения в столице начинают возникать новые промыслы, иногда весьма курьезные. Например появились- маникюрши. Маникюрша-это дама в большинстве не первой молодости, которая имеет несколько клиенток из нашего beau-monde так много заботящихся о своей наружности. Она является к ним по утрам. Раза два в неделю и следит за наружностью клиентки: полирует и чистит ногти, уничтожает веснушки, прыщи, мозоли и седые волосы, массирует лицо и делает советы относительно косметики. Труд свой оценивают они довольно дорого, так как их весьма не много. За визит берут от 3 до 5 рублей. У нас маникюрши появились года два назад, а в Париже и других западных городах они существуют давно и составляют целые корпорации. [1]
Петербургский листок
Песок зашелестел.
Это был шелест морской волны, что трётся о камни, примеряясь, как бы половчее подняться по ним. Туда. Выше и дальше, чтобы обжиться на морском берегу. И замерли твари.
Застыла, зависнув в прозрачном воздухе, Тьма.
Время остановилось.
Не для меня.
Вдох.
Выдох. И дыхание моё прорастает в воздух морозными нитями. Удар сердца. И вздрагивает под рукой тело Роберта, погружаясь в песок. И движение возвращается. Мир снова оживает.
Миры.
И тот, другой, спешит взять своё. Он раскрывает эти песочно-лилейные губы, всасывая покойника в пасть зарождающейся воронки, чтобы выплюнуть вместо него новые тени. Они пока бледны и крылья их разодраны, и сами они, взмывая к потолку, становятся добычей других, давно обживших подземелья.
А я…
Я пячусь.
Не хотел, но уж как получилось, так получилось. Закрывать пробои я не умею, этим пусть Синод займётся, а мне бы убраться отсюда.
Нам бы убраться.
— Не спеши, — этот голос за спиной застаёт меня в некрасивой позе, вот когда человек с колен поднимается на ноги, он выглядит по-дурацки.
— Доброго дня, Госпожа, — я оборачиваюсь.
Новое обличье?
Девушка. Бледненькая, с узеньким лицом и огромными глазищами. Коса растрепалась. Из-под короткой рубахи коленки выглядывают. И косолапая ещё, но это же мелочи.
Мёртвым можно.
А что девушка мертва, я понимаю. Она озирается, потом вытягивает руку и ладонью накрывает отпечаток.