- Это понятно. Мы и не стремились к тому, чтобы об этом кто-то знал. Но Сарита знает. Так уж получилось.
- Она поэтому злится на меня? Считает, что из-за нас - все несчастья с драконами, которые случились тут и еще будут?
- Да, примерно так, - отец положил руку на плечо Ардая. - Все наладится, сын. Вот увидишь. Кстати, ты упомянул, что говорил с драконом. Что же ты ему сказал?
- Что когда-нибудь оседлаю ящерицу. То есть, дракона. Я сказал это девчонке, которая сидела на драконе.
Отец улыбнулся. А потом попросил серьезно:
- Не летай больше в потемках. Никогда. Пожалуйста, сын. Обещаешь?
***
Ардаю приснился сон, пугающий и волнующий одновременно. В этом сне он летал. Сначала он просто летел, и было темно, и немного холодно, а потом началась гроза, по телу заплясали ледяные капли, и молнии вспыхивали очень близко, совсем рядом. Ему почему-то было не страшно, а наоборот, даже весело, но потом он стал падать. Вот так, летел-летел, и вдруг оказался высоко в черном грозовом небе, один-одинешенек, а лететь не получалось. И от такой несправедливости стало пронзительно, до боли обидно: почему он должен падать, если надо лететь?!
И он проснулся. Никакого дождя, никакой грозы. Он лежал на своей постели, отбросив легкую простыню, которой укрывался. Из открытого окна тянуло пряной утренней свежестью. Еще не светло, но уже и не черно. Утро.
За дверью - шаги, голоса служанок, со двора доносилось лошадиное ржание. Ардай вскочил, быстро натянул одежду.
Во дворе как раз запрягали крытую повозку, в кухне звенели посудой, ни отца, ни дяди Кира нигде не было видно. Ардай решил сначала взглянуть на яйцо.
Он остановился в дверях, потому что услышал голос отца, и по мягким, бархатистым нотам в этом голосе догадался, что говорил тот с матерью.
- Ты расстроена. Почему? Ты уже так давно здесь, а, оказывается, еще и плачешь? Что случилось, моя хорошая?
- Прости. Это так глупо, я понимаю. Я думала сейчас о том, что этот малыш обречен быть сиротой по нашей прихоти. Он никогда не увидит матери, понимаешь?
- Ну, еще бы! Птенец, воспитанный матерью, не понесет наездника. Мы будем возиться с ним больше, чем с любым из собственных детей. Нет, напрасно ты вздумала жалеть его.
- Он вылупится совсем скоро, Гай. Мне так кажется. Если положить ладонь на скорлупу, он начнет двигаться, тереться изнутри. Попробуй!
- Вот, пробую. Ничего не слышно. Это, наверное, он об твою руку трется. Чувствует заботливую мамашу, - отец ласково посмеивался. - Может, он и погодит до моего возвращения. А нет - ты знаешь, что делать. Вы справитесь. Будут проблемы - позовешь старого Гораха, я его предупредил.
- Конечно, Гай. Но мне неспокойно. Мне страшно...
- Еще и страшно! Да что за странные вы создания, женщины, то вам жалко без причины, то страшно. О чем на самом деле ты плакала?
- Ни о чем, Гай. Мне просто грустно.
- Вот. Еще и грустно. Не грусти, провожая меня, это плохая примета. И пошли отсюда. Нам ведь уже собрали перекусить? А потом ты сможешь поплакать над какой-нибудь чепухой, если очень захочешь.
Ардай отступил за стену, и родители прошли мимо, не заметив его.
Больше нечего было делать в стойле - ясно, что с яйцом все в порядке, раз и мать, и отец побывали там только что. Но Ардай вошел. Потрогал печь - ее протопили ровно настолько, что она стала теплой, и песок и яйцо в нем тоже были теплыми, чуть теплее его руки. Так и нужно.
Он положил ладонь на скорлупу. Сначала в яйце не было никакого движения, потом вдруг что-то мягко толкнуло ладонь, прижалось к ней изнутри. Ардай вздрогнул, улыбнулся. Что-то похожее на нежность шевельнулось в груди, но тут же было вытеснено другим чувством: это его птица, символ его взрослости. Он, Ардай Эстерел -- наследный имень, и будет всадником императорской Летучей Гвардии. Он один из избранных...
Пусть рух вылупляется скорее, любопытно на него посмотреть. А беспокоиться - зачем? Тут целая толпа народу, неужели они не справятся с одним маленьким птенцом? Да Ардай и один бы справился.
Наконец они собрались за столом. Час был еще ранний, поэтому из сестер пришла только Валента, и пристроилась рядом с отцом. Старшая сестра была отцовской любимицей, всегда первая встречала его из поездок, не упускала случая проводить в дорогу, хоть ночью, хоть рано утром. И еще, ее, Валенту, отец почему-то звал по имени чаще других дочерей. Только теперь Ардай подумал: может, это из-за той Валенты, его первой жены? И тут же на него накатила злость на отца - из-за этого. Горная колдунья давно умерла, и лучше бы ее вообще не было, а выходит, что ей по-прежнему отведено местечко в отцовской душе - то, что должно принадлежать матери, и никому больше. Мать этого заслуживает. Она достойна всего на свете, его мама.
Намазывая маслом широкий хлебный ломоть, дядя Кир добродушно сказал:
- Совсем забыл спросить, мимо вас не проезжал вояка-драконоборец со свитой? Сын какого-то придворного именя. Нет? Значит, он по северной дороге отправился. Знатный молодец, весь сверкает, конь под ним не дешевле хорошего руха, свита тоже вся в парче и серебре, и еще трубачи едут впереди и играют. Загляденье. Городничий обед дал в его честь, а уж сколько народу сбежалось...
- Что, дракон опять появился на Седле? - рука матери замерла над блюдом с творожными лепешками.
- Появился, - подтвердил дядя, откусил от ломтя и, прожевал. - Он на своей земле. Что тебя волнует, Мия?