Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1919 году в пустеющем городе открыли Архитектурно-планировочную мастерскую при Совете коммунального хозяйства Петрограда. Она должна была вести деятельность по трем направлениям. Во-первых, заниматься систематическим планированием города. Предыдущий генеральный план был составлен почти полвека назад, да и то не реализован до конца. Во-вторых, курировать то, что называлось монументальной пропагандой — размещение на улицах эффектных агиток. Наконец, в задачи мастерской входило создание музея городского строительства. Музей действительно открыли, и он оказался первым культурным учреждением подобного рода в мире. В нем тщательно коллекционировалось все, что связано с историей становления Петербурга: планы, чертежи, эскизы. Музей истории города сейчас находится в Петропавловской крепости. Большая часть графики из его собрания не выставляется, некоторые коллекции плохо систематизированы. При внимательном профессиональном подходе музей мог бы стать ценнейшей культурной институцией и просто очень интересным местом.

Архитектурной мастерской руководил Иван Фомин. Очевидные задачи заключались в том, чтобы упорядочить движение транспорта, восстановить зеленые насаждения и создать новые. Однако Фомин видел свою новую должность еще и как возможность навести тот имперский порядок, который много лет ему грезился. Он мечтал расчистить исторический центр от лишней застройки, которая закрывала собой или просто нарушала классические ансамбли, и даже избавиться от слишком высоких деревьев, что выросли, например, напротив Адмиралтейства в Александровском саду. Кроме того, Иван Фомин считал, что имеет смысл завершить и некогда неоконченные архитектурные замыслы — скажем, достроить вторую колоннаду Казанского собора.

Под руководством Фомина был составлен если не новый генеральный план, то целая программа преобразования города. Вокзалы предлагалось убрать подальше от центра. Чтобы уменьшить количество транспорта на Невском проспекте, предполагалось сделать для него целых два дублера: один слева по оси Итальянской улицы, а другой справа по линии Кирпичного переулка.

Ни один из этих глобальных замыслов не реализовался. Главное наследие коротких лет работы мастерской под руководством Ивана Фомина — несколько проектов благоустройства. Фомин задумал облагородить пространство перед входом в Смольный институт, Большой проспект Васильевского острова, Марсово поле. Кое-что архитектор сделал сам, что-то поручил коллегам, что-то осуществили чуть позже, воспользовавшись разработками Фомина.

Главное из городского пейзажа, чем Петербург обязан Ивану Фомину, — Марсово поле. Оно к началу 1920-х годов выглядело как военный плац и совершенно не годилось для прогулок. Фомин устроил на нем множество дорожек, высадил зелень и расставил скамейки, так что стало приятно ходить. В то же время он все выстроил в довольно строгую регулярную структуру и не стал сажать высокие деревья, которые могли бы заслонить собой панорамы. Нечто похожее получилось и на Большом проспекте Васильевского острова, где зеленые зоны выглядят насколько возможно ненавязчиво. (Илл. 1)

Когда создали музей города, должность директора занял Лев Ильин. В 1923 году он организовал при музее Комиссию по перепланировке Петрограда, которая составила конкуренцию Архитектурной мастерской Фомина, пережила множество переименований и в итоге стала главным органом, ответственным за планирование города. Начиная с 1925 года Лев Ильин фактически выполнял функции главного архитектора Ленинграда, хотя официально никогда не занимал такой должности — ее попросту не существовало.

Первые проекты, которыми занимался Ильин, — реконструкция стрелки Елагина острова и Стрелки Васильевского острова. В обоих случаях Ильин создал подражание имперской архитектуре в своем ее понимании. На Стрелке Васильевского острова до тех пор был разбит пейзажный сквер, выглядящий нарочито спонтанно. Ильин превратил его в садик во французском стиле, с аккуратными газонами, симметричными дорожками и высаженными дугой скромными деревьями. Увлеченность регулярными пейзажами, модными в первой половине XVIII века, прекрасно соответствовала советской идее наведения тотального порядка в умах и жизни граждан. (Илл. 2)

Следующей задачей Ильина стала реконструкция Зоосада в Александровском парке. Вместо развлечений и аттракционов архитектор устроил в нем зеленую зону. Впрочем, уже в то время среди профессионалов стала популярна мысль, что зоопарк стоит перенести подальше от центра города.

Новые районы Ленинграда

Революция большевиков опиралась на рабочий класс, и по меньшей мере на словах именно он должен был стать выгодоприобретателем от свершившихся перемен. Новые районы в Ленинграде собрались естественным образом строить в первую очередь там, где раньше находились жутковатые в качестве места для жизни промышленные окраины. Первый советский жилмассив решили спроектировать на Тракторной улице у Нарвской заставы. Лев Ильин занимался разработкой плана.

Идея заключалась в том, чтобы превратить индустриальную зону в этакий идеальный город-сад с невысокими домами и обилием зелени. Рядом с жилыми кварталами на Тракторной улице построили школу, бани и дом культуры. Денег было мало, приходилось изобретательно экономить. Домов получалось возводить куда меньше, чем было необходимо для хоть сколько-то значительного улучшения бытовых условий горожан. Один из выходов виделся в том, чтобы часть функций квартир делать общественными: например, не устраивать полноценную ванную комнату в каждом жилище, а предполагать, что люди будут пользоваться публичными банями. Вскоре так же стали думать и про приготовление пищи — в новых районах начали сооружать фабрики-кухни, которые производили тысячи порций еды каждый день. Здесь был и важный идеологический посыл: коммунисты провозглашали одной из своих задач освобождение женщин от «кухонного рабства».

Спланировав район вокруг Нарвской, Лев Ильин стал организатором и идеологом конкурса на архитектуру зданий в нем. Он оказался в сложном положении, можно сказать — между Сциллой и Харибдой. Новый политический строй и жизненный уклад требовали революционной архитектуры — технологичной, эстетически аскетичной и резкой по форме. Между тем Ильин, как и сотни его современников, был убежденным поклонником старой петербургской застройки — утонченной, богатой на детали, следующей вековым представлениям о гармонии. Выход виделся в том, чтобы соединить новые материалы и подходы к устройству города с имперской эстетикой — сдержанностью, симметрией, визуальными рифмами между стоящими рядом зданиями. (Илл. 4)

Русские конструктивисты предложили миру совершенно новый подход к компоновке сооружений, они как будто бы складывались из воображаемых пространственных фигур. В Ленинграде же авангардная архитектура оказалась по большей части лишена своей, казалось бы, самой важной составляющей — поисков свободы от условностей. По мнению Ильина, истинно ленинградская архитектура отличалась уравновешенностью и спокойствием. Такая точка зрения остается крайне распространенной до сих пор.

Начиная с середины десятилетия Лев Ильин и его команда занимались подготовкой к разработке генерального плана Ленинграда. Впервые за почти сто лет, с 1828 года, решили сделать полноценную съемку всех частей города, на этот раз с помощью самолетов. Из-за отсутствия такой съемки практически все карты второй половины XIX — начала XX века грешат существенными неточностями.

Очень важным изменением, случившимся в восприятии города после революции, стала новая система деления его на районы. В административные границы Ленинграда включили его рабочие окраины. Практически вся историческая застройка левого берега Невы, раньше разделенная на семь частей, стала одним Центральным районом. Петроградский остров с прилегающими островами стал Петроградским районом, Васильевский остров и остров Декабристов — Василеостровским. Выборгская сторона до Охты превратилась в Выборгский район, тут ничего не изменилось принципиально. Местности за Московской и Нарвской заставами объединили в Московско-Нарвский район, правда, позже разделили на Московский и Нарвский. Наконец, вверх по течению Невы от Александро-Невской лавры вдоль проспекта Обуховской обороны, бывшего Шлиссельбургского тракта, теперь находился Володарский район. (Илл. 3)

Трансформация городской структуры была вовсе не формальностью, а признаком совершенно нового восприятия территории. Во-первых, укрупнение его деления означало новое ощущение масштаба. Советский Ленинград потенциально с самого начала был куда больше имперского Петербурга. Во-вторых, новая система буквально диктовала разделение на центр и периферию. Во всех районах, кроме Центрального, появлялись современные жилые массивы и обслуживающие их здания. Эта застройка структурно заметно отличалась от старой петербургской. Она была довольно разреженной, что в то время виделось преимуществом, и при этом куда более простой в функциональном смысле. Если в доходных домах могли в первых этажах открываться какие угодно заведения, множество зданий и их частей использовалось в качестве офисов, то здесь все скромное разнообразие было заранее спланировано, и большего не предвиделось. Конструктивистские кварталы стали предвестниками того, что мы теперь называем спальными районами — местами, которые воспринимаются как утилитарное пространство для жизни, но не как настоящий город с толпами людей и массой возможностей.

Некоторая проблема заключалась в том, что эти новые места обитания рабочего класса изначально оказывались в невыгодном положении. В больших городах все по инерции стремится к их сердцевине. Лев Ильин нашел в теории блестящий выход из несправедливой ситуации — он предложил в каждом районе создать собственный центр. Центром Петроградского района должна была стать площадь между нынешними Каменноостровским, Малым, Левашовским проспектами и Ординарной улицей. Главные постройки Московско-Нарвского района Ильин хотел поставить на месте современной Кировской площади, где уже собирались строить здание райсовета. План на практике не осуществили. Застройка вокруг площадей в итоге оказалась куда более бедная, чем было нужно для создания настоящего места притяжения людей.

Предложенное большевиками членение города на крупные районы вкупе с чересчур функционально организованной застройкой знаменовали собой разделение на имперский Петербург и социалистический Ленинград. В каждое последующее десятилетие разрыв между этими двумя, в чем-то совершенно разными, городами становился все заметнее.

Авангардный Ленинград

В исторической перспективе политические режимы чаще оценивают по их достижениям в области архитектуры и искусства, чем по качеству жизни современников, о которой потомки довольно быстро забывают. Большевикам по-своему повезло. В то время как многие писатели и художники Серебряного века оказались противниками революции, представители авангардных течений в искусстве ее по большей части поддержали. У коммунистов как будто бы не было другого выбора, кроме как поднять авангардное искусство на флаг и сделать его орудием пропаганды.

К 1920-м годам практически во всем мире в архитектуре сформировалось так называемое современное движение. Оно состояло из теоретиков и практиков, которые полагали, что нужно полностью порвать с традициями и начать строить мир с чистого листа. Они считали, что внешний вид здания должен соответствовать используемым строительным технологиям и его внутреннему устройству. В разных странах существовали разные оттенки такого радикализма. В Германии, например, в школе Баухаус исповедовали функционализм — идею, что форма здания следует за его функциональным назначением. Русский авангард в архитектуре представлен, в первую очередь, конструктивизмом. На самом деле не вся советская современная архитектура относилась именно к нему, но название в конце концов прижилось как общее. В то время авангард, недаром его так назвали, оставался в основном уделом прогрессивно мыслящих левых интеллектуалов и внедрялся в застройку городов только в качестве эксперимента. В Советском союзе последователям конструктивизма повезло в какой-то момент куда больше.

Уникальность созданной большевиками ситуации заключалась в том, что они не просто поощряли эстетически радикальное искусство, но и считали любое другое «классово чуждым». С традициями решили в одночасье порвать. Русский конструктивизм в архитектуре, таким образом, существовал в двух ипостасях. С одной стороны, он превратился в великий эксперимент, попытку строить города так, как никто и нигде не делал этого раньше. Другой сопоставимой по масштабу площадки для апробации своих идей у революционеров от архитектуры нигде в мире в 1920-е годы не было.

С другой стороны, государство стало более или менее единственным заказчиком, возможности реализации замыслов были далеко не безграничными. Главная сила русских конструктивистов все равно оставалась в области теории и воображения. Еще более значительным их вкладом в мировой художественный процесс, чем строительство реальных городов, стали многочисленные нереализованные проекты, утопические предположения и просто фантазии. Традиционно центром русского конструктивизма справедливо считают Москву. Именно там работали будущие классики: Константин Мельников, Иван Леонидов и еще несколько гениев. Тем не менее роль Ленинграда как авангардного центра часто недооценивают. Несколько из зародившихся в нем идей, проектов и концепций стали без преувеличения культовыми для мира архитектуры и искусства.

В постреволюционном Петрограде Владимир Татлин мечтал реализовать невероятный и теперь ставший легендарным проект башни Третьего Интернационала. Огромное сооружение — около 400 метров в высоту — выглядело бы как лихо закрученная, чуть наклоненная спираль. Внутри нее Татлин представлял себе, одно над другим, четыре объемных пространства — в виде куба, пирамиды, цилиндра и полусферы. Каждое должно было вращаться вокруг своей оси с определенной скоростью. Куб совершал полный оборот за год, пирамида — за месяц, цилиндр — за день, а полусфера — за час. Вся конструкция должна была быть собрана из стали и стекла. (Илл. 5)

Такой проект и по сегодняшним временам кажется невероятно сложным. Сила фантазии Татлина поразила мир так сильно в первую очередь потому, что она не относилась полностью к сфере невозможного. Спустя время многие вещи, которые он воображал, стали обычными в архитектуре: скажем, использование изгибающихся конструкций или очень большая высота зданий.

Казимир Малевич, живший в Ленинграде в 1920-е годы, перешел в то время от работы с живописными композициями к созданию трехмерных объектов, архитектонов. Это, по сути, были модели зданий, в которых имела значение только их масса, но не поверхности и не детали. Такой как будто бы простой взгляд очень сильно изменил образ мысли архитекторов на поколения вперед. Вместо того чтобы думать про фасады, окна, двери и прочие частности, они стали воображать здание как цельные объемы. Заха Хадид, одна из основоположниц направления криволинейной архитектуры, знаменитость рубежа XX–XXI веков, ссылалась на архитектоны Малевича как на источник вдохновения. Текучие формы ее зданий — следующий шаг после того, как Малевич представил их в виде параллелепипедов, цилиндров и других правильных фигур.

Еще один живший в Ленинграде заочный учитель Захи Хадид и наверняка еще многих архитекторов последнего столетия — Яков Чернихов. Он прославился архитектурными фантазиями, в которых доводил идею конструктивизма, то есть конструирования зданий из фигур и деталей, до апогея. Аналитический метод помог ему представить новые невероятные формы сооружений и даже предвидеть, как будут выглядеть современные города небоскребов.

Десятилетие после революции, наверное, последний исторический момент, когда значительная часть людей культуры видели город сквозь оптику его создателя — как место, дающее возможности для радикального обновления пространства вокруг. Однако если Владимиру Татлину, Казимиру Малевичу и Якову Чернихову удалось изменить мир, то куда меньше их влияние распространилось на сам Ленинград. В нем чувство ностальгии стало превалировать над другими. Все новое представлялось угрозой для наследия прошлого, казавшегося заведомо лучшим, нежели настоящее или будущее. Большая часть прорывных достижений ленинградского авангарда оказались только фантазиями на бумаге. Строили в городе куда сдержаннее, чем мыслили.

Тем не менее в 1920-е и самом начале 1930-х годов в Ленинграде появились два здания, которые стали, вероятно, самыми яркими и заметными отдельными архитектурными сооружениями за всю историю города. Исключительность дореволюционного Петербурга происходила не столько из уникальности отдельных построек, сколько из их сочетания друг с другом. В 1925 году, как только появилась финансовая возможность для нового строительства, руководство Ленинградтекстиля приняло довольно неожиданное решение пригласить для реконструкции фабрики «Красное знамя» (бывшей фабрики Керстена) на Петроградской стороне берлинского архитектора Эриха Мендельсона: Советский Союз в то время еще стремился наладить международные связи. Мендельсон уже заслужил признание коллег во всем мире, в первую очередь — зданием обсерватории в городе Потсдаме. Она выглядела немного текучей, как будто бы песчаный замок. Почерк Мендельсона и заключался в том, что он умел придавать сооружениям живые образные формы. Шляпная фабрика его авторства в городе Луккенвальде сама немного напоминала шляпу.

Вокруг проекта в Ленинграде случился большой конфуз. Через некоторое время после того, как он уже был готов и одобрен большой группой советских инженеров, деятели профсоюза устроили скандал в газетах. Они уверяли, что Эрих Мендельсон получил слишком большой куш «золотыми рублями», а проектную документацию недостаточно проработал. За берлинского коллегу в журнале «Современная архитектура» вступился Александр Пастернак, младший брат поэта Бориса Пастернака. Но интрига не остановилась. Мендельсону навязали в качестве соавторов архитекторов Ипполита Претро, автора множества дореволюционных доходных домов, и Сергея Овсянникова. Замысел значительно упростили, видимо, не столько от злонамеренности, сколько из-за тяжелых условий того времени. В конце концов Эрих Мендельсон от авторства отказался, однако специалисты считают, что силовая подстанция фабрики довольно точно построена по его чертежам. Она напоминает корабль, который, в видении автора, должен привезти и фабрику «Красное знамя», и весь Ленинград в современность. Сама по себе непростая судьба строительства комплекса метафорически показывает, как сложно было это сделать: мешали и недостаток средств, и профессиональные интриги, и опасливое отношение к новизне. (Илл. 7)