— Нет, четырех не дам ей, старой ведьме, — яростно бранился он. — Довольно и двух гульденов за то молоко, что он у нее выпьет. Тут, вот, зима уж опять на носу... ч-черт! Сапоги совсем худые... рукавицы, тоже, теплые нужно-же!... И стаканчик выпить когда — согреться в зимнюю стужу... А тут каждый месяц штрафу неси... четыре гульдена!.. Проклятые...
Фабрикантша ангелов открыла дверь.
— Кто там?
Разглядев Оглоблю, она ласково кивнула головой и ввела неповоротливого ломового в комнату. Ребеночек лежал в засаленном чепчике с полинялой голубой лентой; крепко стиснуты были губы маленького, строгого рта; сальная свеча в изголовье тускло светила на лицо ангелочка с открытыми глазами.
Старуха подошла и провела рукой по векам маленького покойника.
— Ну, спи, деточка... закрой глазки!
Потом сообразила:
— Ах, да! На отца поглядеть хочешь? Ну, погляди, погляди... только не так сурово... Вот так!.. Нагляделся?... Закрой же теперь глазки скорей. Спи, деточка, спи...
Ломовой вертел в руках засаленную шапку и тупо смотрел на ангелочка. Вдруг что-то зашевелилось в нескладной извозчичьей груди; где-то глубоко, глубоко, на самом дне, что-то насильно стало пробиваться сквозь насыпанную сверху кучу мусора, порываясь выглянуть на свет...
Оглобля от этого запыхтел и весь покрылся потом. Колени дрожали у него над корявыми голенищами, когда он шатаясь, выходил из комнаты.
У выходной двери ему пришлось даже остановиться на минутку; но все это скоро прошло.
На другой день он снова с самого утра тупо плелся рядком с лошадьми на кирпичный завод и с кирпичного завода. Когда лошади бежали слишком медленно, он покрикивал: «Но!.. Н нно-о!..» и командовал: «Тпру! Тпру-у!», когда им надо было остановиться.