— Воспоминания? Чьи?
— Свои. Давние. Из тех времён, когда он ещё помнил, что значит быть человеком.
Автоматон повернулся к ней, и в его глазах мелькнула едва уловимая печаль.
— Иногда эти воспоминания... проявляются. Особенно когда дело касается детей. Мастер считает это недостатком программирования, но я... — он запнулся. — Я стараюсь их сохранить.
Ольфария смотрела на него с новым пониманием. Перед ней стоял не просто автоматон, а последний осколок человечности Крида, заключённый в искусственное тело.
— Как вас зовут? — спросила она. — У вас ведь есть имя, правда?
Автоматон долго молчал, борясь с какими-то внутренними запретами.
— Элиас, — прошептал он наконец. — Мастер Крид называл меня Элиас, когда создавал. Но это было давно.
Ольфария кивнула, храня в сердце эту маленькую тайну. Элиас. Теперь у её молчаливого помощника было имя.
Лифт беззвучно поднимался к двадцать восьмому этажу, и Ольфария стояла, прислонившись к зеркальной стене, закрыв глаза. В ушах всё ещё звучали голоса — благодарности спасённых, плач родственников, монотонные отчёты Элиаса. Сегодня было особенно тяжело. Семнадцать пациентов, трое на грани смерти, один ребёнок с проклятием, которое чуть не свело её саму с ума.
Двери раздвинулись с тихим шипением, и она вошла в свою квартиру. Ноги сами понесли её на кухню, руки машинально потянулись к магической кофейной машине. Крид не скупился на удобства — аппарат был настоящим произведением искусства, инкрустированный мифрилом и заколдованный на идеальное приготовление любого напитка.
Ольфария коснулась панели управления, выбрав обычный чёрный кофе. Машина загудела, наполняя воздух ароматом свежемолотых зёрен. Через минуту в её руках оказалась дымящаяся чашка.
Она прошла к панорамному окну, которое занимало всю стену гостиной. Ночная столица раскинулась перед ней — море огней, магических факелов и светящихся вывесок. Где-то внизу кипела жизнь: торговцы закрывали лавки, стражники обходили посты, влюблённые гуляли по освещённым бульварам. Мирная, обычная жизнь людей, которые просто хотели быть счастливыми.
Ольфария сделала глоток кофе и прислонилась лбом к прохладному стеклу. В отражении она видела собственное лицо — бледное, усталое, с потухшими глазами. Когда она в последний раз по-настоящему улыбалась? Не из вежливости к пациентам, не из благодарности Криду, а просто так, от души?
В Москве она тоже работала допоздна, тоже уставала, тоже смотрела в окна на ночной город. Но тогда была другая усталость — честная, человеческая. Усталость врача, который спасает людей в рамках возможного. Здесь же каждый день был чудом. Её руки воскрешали мёртвых, лечили безнадёжно больных, дарили надежду там, где её не было.