Со времен Гомера лучшие перья описывали ее вид, свойства, характер. Что же теперь нужно сделать, чтобы это волшебное явление природы не обрело дурной силы, не обернулось бы врагом?
То, что вода способна на это, известно с давних времен. Борьба со злой водой была расписана для моряков еще в петровском «Уставе морском».
Ворков сбежал с мостика, прошел по мокрой палубе на корму и долго смотрел на изуродованный миноносец. Нос «Беспощадного» висел угрожающей рванью и чем-то напоминал лоскут кожи на краю большой раны. Как же бывает болезнен даже крохотный лоскуток!.. И как же легко становится, если его… срезать! Да — срезать!.. Или, на худой конец, просто оборвать!
…Срезать или оборвать… Полубак надо обрубить — это единственный выход. А если обрубить невозможно, то подорвать.
Эта мысль захватила Воркова, и он поспешил на мостик и немедленно передал семафор Негоде.
Негода — командир обстоятельный, но не скорый на ответ — долго думает. Медленно течет время. «Сообразительный» вздрагивает, волна по-боксерски бьет в борта корабля. Буксир натягивается и едва слышно поет. Обычная жалостливая песня пенькового троса, перед тем как оборваться. «Беспощадный» то всплывает, то проваливается в бездну. Ворков, которого на флоте считают человеком без нервов, волнуется; желваки похаживают на худом, суровом лице. Какого черта Негода молчит!
Негода осторожен. «Надо подождать», — пишет его сигнальщик.
А чего ждать-то! Вода быстро дырку найдет, если ждать. Смотри, Негода, она пробьется к турбинам, тогда забегаешь!
Все это Ворков охотно бы сказал Негоде, но сейчас время действий, а не разговоров.
С «Беспощадного» семафор. Негода согласен. Ворков поручает одному из катеров подойти к «Беспощадному» и подорвать полубак. Но когда катер подошел к борту «Беспощадного», Негода не разрешил подрывать. Почему? Что он, испугался, как бы взрыв не наделал трещин в швах?
Ворков остановил машину. Волна раскачала корабли, заплескивала на палубу. К месту, где висел полубак, вышел человек и начал рубить бортовые листы. Работа адовая. Вскоре старшина становится весь мокрый — забортная вода все время окатывает его. Дело двигается медленно. Ворков нервничает: эдак можно рубить до рождества Христова, думает он. Но вмешиваться не хочет; хозяин «Беспощадного» — Негода, пусть сам решает, как лучше. Однако время тянется удивительно медленно. Если долго возиться тут, то вода может просочиться в другие помещения, корабль может потерять плавучесть… Тогда — гибель…
Стороной пролетают самолеты. Стоящие корабли — отличная мишень. К счастью, самолеты проходят мимо.
Проходит час, второй, третий, начинает стихать ветер, падает волна.
Наконец полубак отрублен. Ворков заносит в вахтенный журнал координаты. Ручка телеграфа на самый малый, пока не натянется буксирный канат. Канат медленно и неохотно, как проснувшийся от спячки удав, выполз из воды, натянулся — пошли.
Ворков решил прижаться к берегу, с тем чтобы под самым берегом обогнуть Тарханкут, и затем — Каламитским заливом, мимо Евпатории, на мыс Лукулл, а там рукой подать до Севастополя.
Тарханкут его беспокоит. Здесь ночной порой фашистские самолеты-торпедоносцы обычно подстерегают наши корабли. Они сидят на воде, как жуки-водомерки, и высматривают. Сигнальщики должны смотреть в оба.
Ворков ставит на ночную вахту лучшего сигнальщика «Сообразительного» — краснофлотца Сингаевского. Это снайпер сигнальной службы, так его зовут на корабле, он и муху не пропустит.
Ложатся сумерки. За ними движется темная южная ночь. Ворков не покидает мостика. Над головой звездное небо, а внизу черная вода.
Надо увеличить скорость буксировки. Негода дает ход своим машинам, прибавляет обороты и Ворков. Караван идет восьмиузловым ходом.
Тарханкут пройден благополучно. На рассвете караван на траверзе Евпатории. Море спокойно, можно еще увеличить ход. Приказ в машинное отделение — увеличить обороты до ста пятидесяти. Приказание выполнено. Миноносец идет теперь примерно двенадцатиузловым ходом. На сердце делается легче, а когда открылись Инкерманские створные маяки на Мекензиевых горах, не было на «Сообразительном» человека, кто бы глубоко не перевел дух, — корабль подходил к родному дому. Все тут радовало: и беленькие домики Корабелки, тонущие в изумрудной зелени садов, и высокий Владимирский собор, и Сеченовский околоненный белым инкерманским камнем институт. Всякий раз, когда моряк возвращается в базу, Севастополь кажется все более и более родным. Чудо-город!
За такой город и умереть не жалко!
События второго эпизода разыгрались в последние дни обороны Севастополя.
Петр Сажин
ПО КАНАТУ ЧЕРЕЗ ПРОПАСТЬ
Из книги „Севастопольская хроника“
Июнь 1942 года. Горячий и пыльный двенадцатый месяц войны.
К Гераклейскому полуострову, на холмах которого раскинулся один из самых знаменитых городов нашей страны, приковано внимание всего мира.
Севастополь…
Этот город «разбил, как бутылку о камень» символ веры германского генштаба — теории о быстрых войнах, о самодовлеющем значении танков и самолетов… Отрезанный от Большой земли, обремененный гражданским населением и большим количеством раненых, лишенный воды, почти разрушенный ураганными артиллерийскими обстрелами и бомбардировками, испытывая мучительный голод в самом главном — снарядах, патронах, минах, Севастополь держался уже свыше двухсот дней.
Каждый новый день обороны города приближал его к победе, и в марте 1942 года эта победа почти уже лежала на ладони, она уже слышалась, как запах весны в апреле.
На Керченском полуострове стояла созданная Ставкой Верховного Командования отлично вооруженная группа войск: три армии, на которые возлагались большие надежды — освободить Севастополь от осады и изгнать гитлеровцев из Крыма.
К сожалению, надежды Ставки и измученного непрерывными боями гарнизона осажденного Севастополя не оправдались — неожиданным ударом три армии Крымского фронта были смяты и разбиты. 11-я немецкая армия под командованием генерала Манштейна завладела богатыми военными трофеями и пленными.