— «Майна» — «опускать», «вира» — «поднимать».
— Благодарю вас.
Рябинкин встал не там, где надо, и сразу же нарушил правила техники безопасности. Хохмач лебедчик пропел ему сверху козлетоном:
Рябинкин отошел к трюму и стал смотреть вниз, где суетились, накладывая коробки с рыбой на поддон, моряки. То и дело он повторял про себя: «майна» — «опускать», «вира» — «поднимать». Господи, не забыть бы… Ему вдруг вспомнился случай из жизни известного артиста, который на заре своей кинематографической молодости получил роль с единственным словом: «Разрешите?» Переволновавшись, он забыл свою более чем немногословную роль.
Строп готов. Снизу нетерпеливо машут Рябинкину. Он испуганно кричит:
— Вирайна!
Мгновение на палубе стоит мертвая тишина. Потом раздается такой дружный хохот, что в нем тонет вой лебедок. Деликатный Хижняк, борясь с улыбкой, ободряюще кивает Рябинкину: ничего, мол, бывает с непривычки. Шкраб алеет.
Строп с готовой продукцией переплывает по воздуху на «Камчатку» и скрывается в тамошнем трюме. Работа продолжается.
Через несколько минут учитель, окончательно запутавшийся в терминологии грузчиков, совершает еще одну филологическую ошибку, едва не ставшую трагической. Сбитый с толку лебедчик резко передергивает рычаги, полный строп, уже показавшийся из трюма, судорожно дергается, и тридцатикилограммовая коробка со свистом авиабомбы летит вниз. Рябинкин в ужасе закрывает глаза.
— Что там за олух на «майна-вира»! — раздается сердитый бас из трюма.
Слышно, как тенорок его увещевает:
— Тише ты! Это же наш учитель!
— Еще бы немного, — ворчит бас, — и он бы лишился своего лучшего ученика.
Рябинкин, потупившись, стоял перед суровым бригадиром. Покаянная поза учителя хорошо знакома любому школьнику, она означала: я больше не буду. Хижняк прозрачно намекнул Рябинкину, что если тот отойдет в сторонку и будет спокойно там стоять, то он окажет тем самым большую помощь экипажу в погрузочно-разгрузочных работах. Рябинкин заалел и неожиданно заартачился:
— Я пойду тогда работать в трюм!
В трюме холоднее, чем на верхней палубе, но красные потные лица работающих здесь моряков напоминали о парной. «Новгородцы» бегом проделывали путь от штабелей с коробками к поддону и обратно, в считанные минуты накладывая строп. Рябинкин включился в этот стремительный темп и сразу согрелся после неудачного «майна-вирства».
Странное дело — коробки с мороженым хеком, вопреки правилам, были разного веса. Первая, принесенная Рябинкиным, весила, как положено, тридцать килограммов, пятая не меньше сорока, а десятая уже и все пятьдесят.
— Почему они разного веса? — задыхаясь, спросил Рябинкин у проносящегося мимо матроса.
— Что вы! — удивился тот. — Все по тридцать кило. — И посоветовал: — Вы не на животе их носите, а на плече — так легче будет.
Рябинкин сначала бегал как все, потом в порядке частной инициативы перешел на спортивную ходьбу, а еще через полчаса он уже ползал по трюму, как обалдевшая от зимней спячки муха по стеклу; на поворотах его заносило. Он знал, что к спортсменам приходит второе дыхание, и надеялся, что и с ним это произойдет. И ведь произошло! Второе дыхание пришло к почти бездыханному Рябинкину в тот момент, когда он стал ловить на себе насмешливые взгляды: дескать, это тебе не тетрадки править!
«Ах так! — мысленно возопил учитель, и в нем проснулся студент. — Что я, кроссы не бегал? Пульманы с углем не разгружал? На стройке не работал? Смотрите и удивляйтесь!»
И после двадцатой коробки, весившей, как ему казалось, добрый центнер, к последующим вернулся их первоначальный вес. И носить их Рябинкин стал на плече, что действительно оказалось легче. И вновь он стал бегать трусцой, вспомнив, что такой вид бега рекомендуется врачами.
Но вот сверху гаркнули: «Шабаш!» — и все охотно повиновались. Тут-то у Рябинкина заболело все, что только могло болеть, и пульс застучал во всех частях тела. С великим трудом поднялся он из трюма и, держась обеими руками за поясницу, поплелся в каюту. Думы его были о койке. О том, как он ляжет в нее, как разбросает тяжелые, словно поленья, руки и будет лежать долго-долго, пока не вытечет из него капля за каплей усталость.
Он поражался, слушая разговор матросов, работавших с ним в одной бригаде:
— Сань, Гринь, вы куда счас?
— В душ, а потом «козла» забьем.
— Пойдем на «Камчатку», там, говорят, танцы будут.
Рябинкин открыл каюту, упал на стул и принялся стаскивать валенки. Это занятие отняло у него остатки сил.
Кто-то постучал в дверь и, не ожидая приглашения, открыл ее. Словно столб огня, в каюту ворвалось высокое и рыжее существо женского вида, в черных брюках. Незнакомка спросила:
— Простите, это вы учитель?