Строки, имена, судьбы...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И, наконец, в 1929 году мы повстречались в последний раз в Праге. Он ехал в Париж, я — в Италию. Я заметил в нем большую перемену. Это был уже не прежний громогласный, кипящий энергией, неутомимый Маяковский. В его глазах я прочел усталость и грусть…

Сейчас я готовлюсь писать главу о Маттиа Баттистини. И опять — ничего, ровным счетом ничего вещественного, все сплошные воспоминания.

Когда Баттистини впервые вышел на сцену, я был девятилетним голоштанным, босоногим сорванцом. Я целыми днями гонял по берегу Черного моря, и, клянусь, среди мальчишек не было равного мне в искусстве забрасывать чуть ли не до самого горизонта скользящие по морской глади плоские, как лепешки, камешки.

А потом, через того лет, я пел с Баттистини, с этим сказочным, не знавшим себе равных певцом из Риэти, Это что-нибудь да значит! И когда мы вместе выступали в "Травиате", то по возрасту я действительно годился ему в сыновья. Баттистини всегда шутил: "Мы с тобой, — говорил он, — оба такие приметно носатые, что ни у кого никогда не возникнет сомнения в том, что ты — мой сын, а я — твой законный родитель".

В средние века подвизался такой мыслитель — Фома Аквинский. Он авторитетно заявлял — не уметь петь — так же стыдно, как не уметь читать. Я хоть и не мыслитель, но добавил бы — и так же стыдно, как не уметь говорить!

Так вот, мне всегда казалось, что для Баттистини петь было легче и естественнее, чем говорить.

Как ни старались старые граммофонные фирмы — "Патэ", "Колумбия", "Голос его хозяина", "Сирена Электро", "Пишущий амур", — их пластинки даже отдаленно не напоминают вокальное совершенство великого итальянца.

В последний раз я встретил Баттистини в Берлине, кажется, в двадцать восьмом году. Мы объездили почти все крупнейшие города Германии. Спели сорок спектаклей и концертов. Подписывая контракты с дирекциями театров, Баттистини обычно соглашался петь по возможности не более четырех спектаклей подряд. Поверь, это был титанический труд. Ведь в его репертуар входили такие оперы, как" Африканка", "Джоконда", "Фаворитка", "Гамлет", "Отелло", "Макбет", "Вильгельм Телль", "Линда ди Шамуни".

Я никогда не замечал в Баттистини даже намеков на какие-то там трагические надломы, на сложные противоречия или мучительные сомнения. Нет, в нем по-эпикурейски всегда все было открыто, светло и ясно. Он отнюдь не был страстотерпцем искусства. Оно приносило ему только радость. Многие его жизненные ситуации скорее можно было бы назвать комичными, нежели печальными.

Ах, если бы ты знал, какой это был занятный и необыкновенно милый старик, со всеми своими вечными чудачествами и безобидными капризами. Помню — в Мюнхене, после концерта Баттистини, один из музыкальных критиков выразил в своей статье удивление по поводу того, что он в свои семьдесят два года поет, как юноша. О mamma mia! Надо было видеть, в какую ярость пришел великий маэстро, прочтя эту, якобы компрометирующую его, заметку. Его возмущению и гневу не было границ. Он тут же, переполошив постояльцев фешенебельного отеля "Регина", помчался в редакцию требовать немедленного опровержения. Из уважения к маститому артисту редакция в следующем же номере газеты исправила допущенный ею ляпсус — Баттистини не семьдесят два, а всего лишь семьдесят один год!

Во время концертов Баттистини за кулисами всегда стоял с чашкой чая или крепкого кофе его слуга Альфредо. От него зависело — будет петь Баттистини на бис либо нет. Если многоопытный в делах вокала Альфредо чувствовал, что его "синьор комендаторе" утомлен, он не делал ему условного магического знака рукой, и тот, невзирая на ураган аплодисментов, кланялся и послушно уходил со сцены.

На вопрос — почему он не предпримет турне по Америке, Баттистини неизменно отвечал:

— Что вы, что вы! Разве вы не знаете, что мой Альфредо страдает морской болезнью! У меня никогда не было ни малейшего желания подвергать его мучениям.

В этих словах таилась маленькая хитрость. Весь секрет был в том, что не столько Альфредо, сколько сам Баттистини не выносил морских путешествий. По его словам, ему легче было подняться на вершину самой высокой горы, спуститься в огнедышащее чрево земли, чем вступить на шаткую, уходящую из-под ног палубу корабля…

Когда книга "Жизнь и песня" наконец вышла в свет, мне кажется, трудно было найти человека счастливее ее автора. Тираж был невелик — "всего три тысячи экземпляров. По этому поводу Райчев шутя говорил, что он помолодел ровно на такое же количество дней. Успех книги его вдохновил, и он начал думать о втором томе воспоминаний, посвященных Шаляпину.

Фотография Александра Курганова, опубликованная в одном из зарубежных изданий с цитатой: "Париж. Открытие преемника Карузо — Александра Курганова, русского тенора, объявленного французскими критиками как нового великого певца"

В квартире Райчева на почетном месте висела фотография великого русского певца с надписью — "Петру Стояновичу Райчеву на память о нашем Фаусте в Будапеште 1927 год". В нескольких местах написанные чернилами строки немного расплылись. Военное лихолетье оставило и на шаляпинской фотографии свои отметины.

В последний раз я видел Райчева в 1955 году.

Мы прощались долго. На новую встречу надеяться было трудно.

— Как было бы хорошо, если бы тебе удалось перевести на русский язык мою книгу. Ведь добрая ее половина посвящена России. Прощай! Не забывай болгарского и немного русского певца Петра Райчева и запомни мои слова — я люблю Россию. Она моя вторая родина. Россия и Италия — два рая для певцов. Но нам на севере теплее, чем на юге… Эх, если бы скинуть хотя бы десяток лет. Я все собираюсь отправиться в Сочи, может быть, в Москву. Как хотелось бы встретить хоть кого-нибудь из моих старых театральных ровесников! Ведь нас уже осталось так мало…

С ровесником Райчева встретился я. Однажды, уже в Алма-Ате, в разгон воре с заслуженным деятелем искусств Казахской ССР Александром Матвеевичем Кургановым я упомянул о Петре Райчеве. Надо было видеть, как встрепенулся старик!

— Что? Вы знакомы с Райчевым? Я не ошибся? Неужели Петруша, этот вечно озорной мальчишка, жив и здоров? Как, он еще поет?! Ведь мы с ним старые друзья, мы пели в Киеве, встречались: в Париже, в Каире. Как это было давно! Мы были молоды, талантливы, кажется, недурно пели, нам аплодировали лучшие театры… Цветы, поклонницы… Уверю вас — мы были не пасынками, а любимцами муз…

Когда я познакомился с Александром Матвеевичем, он уже не пел. Но мне однажды довелось в патриархально-радушном и гостеприимном доме профессора Иосифа Лазаревича Стычинского прослушать его магнитофонные записи.

Курганов и Стычннский состояли в давнишнем приятельстве. Теперь уже мало кто знает о том, что в годы юности "первой любовью" Стычинского была музыка. Он не стал однолюбом, но святую верность ей сохранил до конца своих дней. Заведование кафедрой психологии Казахского педагогического института занимало у него массу времени. Но бывали дни, когда вдруг, ощутив непреодолимую, органическую потребность воплотить, записать родившиеся в нем звуки, мелодии, он забывал о научных трудах, о письменном столе и садился за рояль. Ученый становился композитором. Так создавались фортепианные фантазии, вальсы, романсы на слова любимых поэтов — Лермонтова, Веры Инбер, Эди Огнецвета.

Первым исполнителем многих романсов Стычинского на семейных музыкальных вечерах был Курганов. Голос певца тут же записывался на магнитофонную ленту. Эти очень несовершенные, любительские записи все же позволили судить о том, каким первоклассным певцом был в свое время Курганов. Да, ему не зря аплодировали Москва и Петербург, Нью-Йорк, Филадельфия и Париж, Неаполь и Флоренция.

В тембре голоса, в самой манере исполнения у него было много общего с Райчевым. И это понятно — ведь оба они были воспитанниками одной и той же школы итальянского бель канто. Райчев, как мы уже знаем, был питомцем Умберто Мазетти, Курганов — Анджело Мазини.

Певцы-ровесники они и из жизни ушли почти одновременно. Петр Стоянович Райчев — в 1960 году, Александр Матвеевич Курганов — четырьмя годами позже.

Незадолго до смерти, тяжело больной, но все еще по инерции неунывающий и бодрый духом, на вопрос навестившего его журналиста — была ли у него заветная мечта в жизни, и если была — то какая? — Райчев ответил:

— Заработать много-много денег и построить у себя на родине, в Варне, на самом берегу Черного моря, свой собственный театр, в котором бесплатно обучались бы пению молодые певцы и певицы, в котором, по примеру Зальцбургского, каждое лето проходили бы фестивали с участием лучших артистов мира…