Мы, толкаясь, всматриваемся в щелочку. Лена поет.
Директриса качает ногой. Когда она качает ногой – она недовольна. Это уже все знают – первокурсники доложили. Директриса смотрит в окно и морщится, как от зубной боли. За окном – июнь. Все лето впереди. Вся жизнь. А кажется, что есть только эта минута. И не было ничего до. И не будет после.
Лена поет.
– Спасибо! – Ее прерывают. – Все понятно. Следующий.
– Голос есть, – уже когда Лена вышла, – но… не то, не то. – Директриса вздыхает.
Она тучная, в ярком желтом платье и шелковом шарфе, который она набросила на толстую шею. Шея всегда закрыта. Простужаться нельзя. Голос, хоть уже и не поет давно.
– Как думаете, кого выберут? – галдят в перерыве девчонки.
Здесь всегда шумно. Распеваются, разыгрываются, тянут связки, делают упражнения, наигрывают на рояле.
– Говорят, будут спрашивать про известных вокалистов. Давай погуглим.
– Русских?
– Ну, наверное…
– Шаляпин, Вишневская, Архипова…
– А у тебя какой голос?
– Меццо-сопрано? А у тебя?
– Колоратурное…
Колоратурное – редкость. У Марии Каллас было колоратурное сопрано. И Мария Каллас его потеряла. Об этом мы никогда не говорим. Это – запрещенная тема. Об этом – только маме, ночью, чтобы никто не услышал.
– Иди! Иди! Твоя очередь!
Я иду в зал. Встаю напротив нее. Представляюсь. Начинаю петь.
Голос сразу несется вверх. Я распевалась, как и положено, тридцать минут – не больше. Голос бежит, как волна. Я думаю о море, об Италии, про которую сейчас пою. Голос уже далеко отсюда – отражается от раскаленных камней и уносится дальше. Жаркий Рим, фонтаны, вода, Святой Петр, стены, узкие улицы… И вдруг. Голос замирает. Он зацепился. Он не может освободиться и полететь дальше. Он боится, он мечется вокруг себя, запутываясь все больше. Он сорвался.
И уже не голос, а жуткий хрип, который слышно сейчас всему коридору, всей Москве, всему миру, летит вниз и падает, разбиваясь сухим кашлем.
Она качает ногой. Она качает ногой. Я уже не вижу ничего – Италия рухнула вместе с моим предательским голосом. Она качает ногой.
«Пошла отсюда вон», – хочет сказать она.
– Следующий!
Потом мы стоим все той же очередью к ней в кабинет.
Директриса сидит в кожаном кресте, и ее лоб блестит от пота. На столе фотография молодой – на сцене какого-то театра. На стене рыжие афиши двадцатилетней давности.
– Мать есть? – спрашивает она меня.
– Есть.
– А отец?
– Тоже.
– Работает где?
Конец ознакомительного фрагмента.