Журнал «Юность» №08/2020: читать начало книги онлайн

Через полтора часа натяжная была откопана. Рядом с ней также были очищены от породы запруженные каналы. Расстояние от нижней ветки ленты до земли составило приемлемые двадцать сантиметров. Все соответствовало моим эстетическим представлениям о том, как должна выглядеть натяжная и как должен выглядеть изнуренный работой шахтер. Все. Перерыв. Нагнувшись, я прошел под грохочущим пересыпом, сел на скамейку возле телефона и развернул тормозок. Мой ночной ланч составляли две пиццы из шахтного буфета. Чтобы избежать гарантированной изжоги, я запивал их чаем из пластмассовой бутылки. Сквозило, я стал остывать. Я надел свой скинутый в начале смены ватник и уселся поудобней. Теплота. Спать…

Громыхал уголь в плиту пересыпа. Под этот грохот я стал усиленно думать, что вот мы, я и мои сотоварищи поневоле, другие шахтеры, погребенные здесь, здесь, глубоко под землей, добывают шлак из утробы планеты и разворачивают ей кишки, а над нами нависают и давят на крепь вырытых нами ходов и нор неразработанные пласты породы и угля, а ближе к поверхности могут быть камни, песок и перегной. А на поверхности растут надо мной самые высокие деревья, сосны и секвойи, и они гнутся и шумят на теплом ветру. А на полянах между ними растут самые яркие цветы и гуляют по полянам самые прекрасные девушки, подобные тем, что изображены на полиэтиленовых пакетах, оставшихся висеть наверху в раздевалке. Девушки в белом, чудесные, высокие, с тонкими и длинными, как ветви, руками, высокие и прекрасные, высокие, как сосны, и высокие, как секвойи. Девушки смеются, хохочут, прыгают и резвятся в траве, бросают и катают по зеленой поляне

БОЛЬШОЙ БЕЛЫЙ ШАР. Растут яркие цветы,

КРАСНЫЕ МАКИ…

Остановка! Ну вот, блин. Уи-уи. Лента стояла, на нижней ветке опять был груз. Уи-уи. Я взял трубку надрывавшегося телефона и пообещал диспетчеру, что в ближайшее время выясню причину остановки и скоро запущу конвейер. О причине остановки я уже догадывался, груз был на нижней ветке, а значит, натяжная была снова забита. Пройдя под пересыпом и подойдя к ней, я в этом убедился, и объем моих проклятий был прямо пропорционален объему вновь образовавшихся завалов. И если бы мои ругательства можно было материализовать, то от возникшей кучи радиацией убивало бы все живое в радиусе нескольких сот метров. Лом. Лопата. Лопата. Лом. И, думаю даже, все неживое.

Лом. Лопата. Лопата. Мои проклятия были персонализированы, они адресовались не только судьбе, устроившей мне ночь тысяча одной лопаты, но и мудакам, которые неправильно спроектировали новую добычную лаву. Еще я проклинал тех злых людей, которые придумали ночную смену и тяжелый шахтерский труд. Лопата. Лопата. Лопата. И Антон Морозов, воин-интернационалист, конечно, снова попал в мой список, хотя – так… лом! – нужно быть справедливым, он не был виновен в последней остановке. Лом. Лопата. Лопата. Проклятье! Лом! Мой список был открыт и только пополнялся. Лом. Лопата. Лопата. Имена, правда, повторялись но – лопата! – вот Бога в моем списке не было, потому что я думал, что его нет. Лопата. Лом. Лопата. Зато была шахта, моя лопата и мой лом – лом! – а также часы моих усилий и моего труда. Лом. Лопата. А если он и был, то это был жестокий и несправедливый демиург.

Лом. Лопата. Лопата. Лопата. Быстрее. Быстрее! Разблокировка. Пошел к пускателю. Щелчок. Лента нехотя заскрипела и… пошла, родимая, пошла! Я вернулся. Лопата. Лопата. Лопата. Покой нам снится только. Лопата. Лопата. Лопата. Я знал. Лопата. Знал, что по дзен-буддизму достичь нирваны можно только случайно. Лопата. Этот портал мог открыться, например, в результате монотонного труда. Лопата. Чем, собственно, и занимались дзен-буддисты. Лопата. И чем, собственно, и я сейчас занимался. Лопата. Лопата. Лопата. Черный уголь. Черная карма. Лопата. Лопата. А мог и не открыться.

Натяжная снова блестела, но уголь, пусть и немного, все равно шел по низу в ее железную пасть. Из-за этого я не мог надолго отойти от натяжной. Через некоторое время я обнаружил причину: полуметровая щель ходила в ленте. Ее, видимо, прорезал острый кусок породы, и уголь стал просыпаться на нижнюю ветвь. Беда. Бедствие! Я позвонил горному мастеру. Долго ждал, потом услышал его «слушаю». Голос был предательски сонным. Я описал ЧП. Через несколько секунд раздумий горный мастер приказал мне до конца смены оставаться на лопате возле натяжной. Муд.„ро! И главное – целесообразно. Тем самым обеспечивалась бесперебойность работы конвейера и безмятежность сна горного мастера. Правда, вместе с тем исключалась любая возможность моего сна и моего ухода домой пораньше. С другой стороны, моя возможность обретения внезапной нирваны, конечно, еще оставалась. Но была сомнительна. И еще оставались два трудных часа до конца смены. Трудных от слова «труд». В силу своего должностного положения (горнорабочий подземный – бери больше, кидай дальше) отказаться я не мог, я положил трубку и вернулся к натяжной. Иван, ты слишком много размышляешь для рядового. Ихь бин зольдат, ихь бин зольдат. Лопата, лопата…

Тишина… Как же хочется спать… Цветы и девушки… Сосны и секвойи… Со-сны… и вой-и… Но! Надо поторопиться. Нужно выбираться на поверхность. Ленты были уже остановлены, и оставался только спутник. Спутник… чудесное слово… Пи-пи-пи-пи… Часы не забыл? Нет, они в кармане, завернутые в пакет. Оно обозначало состав вагонеток, который доставляет шахтеров в подземные лавы, а в конце смены забирает их обратно. Вагонетки гремят и лязгают в шахтной тьме, а в них уставшие шахтеры, полусогнувшись, сидят и думают. Их мысли после смены тяжелы. В каждой вагонетке по четыре тесных места, но если повезет, то два, и не совсем тесных, а даже полулежачих. Я давно не пользовался в конце смены такой заманчивой транспортной услугой, как спутник, так как почти всегда получалось уходить по лентам пораньше. Но не сегодня.

06:05. Поторопиться! Спутник уходил в 6:45 с точки 452, а моя точка – соседняя, 353. Между ними километра полтора, причем идти не всегда горизонтально, но еще и вверх. До спутника я решил добираться по старой выработке, которая начиналась за железной дверью возле подстанции. По этой выработке я никогда не ходил, но она теоретически вела к новой канатной дороге, смонтированной от нижней лавы к площадке спутника. Теоретически. Канатку сделали недавно, я ее еще не видел, так что меня ждало какое-никакое, но развлечение. Канатная дорога. Спешите видеть. Новый занимательный аттракцион для жителей метрополией, билет на который я оплатил сегодня сполна. В противном же случае на спутник нужно было идти по наклонному штреку вверх, чего я, уставший в конце смены и отягощенный висящим на лямке бочонком шахтного спасателя, делать не любил.

Собрав свое нехитрое барахло – пустую пластмассовую бутылку от чая, непрочитанную газету и шахтный спасатель, – я на прощание оглянулся. Пыль улеглась. Лента стояла. За ней над скамейкой висел телефон, и он молчал. Над пересыпом мерцала и гудела лампа, а слева урчала подстанция. Недалеко, справа, монументом моему ночному труду стояла вычищенная натяжная с вырытыми каналами по бокам. Расстояние от нижней ветки ленты до земли – приемлемое. Рядом с натяжной к арке были прислонены лом и лопата. Все – было хорошо. Почему-то вздохнув, я развернулся и надавил плечом на ржавую дверь. Она, скрипя, поддалась и нехотя открылась в темноту. Загудел сквозняк. Я шагнул за порог, дверь за мной с таким же скрежетом закрылась, и гул прекратился. Я был в незнакомой темноте и тишине. Забудь надежду, сюда входящий каждый.

На черной-черной планете есть черная-черная страна… В черной-черной стране есть черный-черный город… В черном-черном городе есть черная-черная шахта… В черной-черной шахте есть черный-черный туннель… По черному-черному туннелю шел черный-черный человек… черный-пречерный человек-чернорабочий… ГРП третьего разряда… Сталкер, блин, одинокий… Я шел по старой выработке, выработка была захламлена, я постоянно спотыкался. Части вагонеток, куски неиспользованной резины, обломки гнилых шпал и обрезки металлоконструкций попадались у меня под ногами.

Я спотыкался и спотыкался, идя во тьме. Единственным источником света был мой фонарь, который был закреплен на каске. Луч света гулял по сводам подземелья, выхватывая из темноты ржавые арки и надломленные крепления с согнутыми или сломанными под тяжестью ржавыми прутьями. В бетонные прорехи выпирала порода, давя на ржавое железо и прохудившийся бетон, стремясь завалить искусственно сделанное под землей сооружение. Стены туннеля были мокрые, и везде струилась вода. Везде хлюпало, журчало и капало. Выработка была старая и ненужная, и за ее состоянием никто не следил. Крепь могла вот-вот обвалиться, о чем свидетельствовали кучи просыпанной породы у меня на пути. Я шел и постоянно смотрел наверх. Было как-то не по себе. Измена! – вот как называется это чувство. Меня вот завалит здесь камнями, и солнца я больше не увижу. Я и так уже погребен, но пока еще не умер. Прошедшая смена – это только отсрочка. А на поверхности уже, наверное, рассвело. Наверное. Я не мог этого утверждать, а мог только предполагать, потому что наверху за время моего отсутствия могло произойти черт знает что. И ядерный удар, и апокалипсис, и могла комета зацепить хвостом землю – мое бессонно-усталое сознание все эти варианты рассматривало. Я шел в темноте и в тревоге. На сыром сквозняке, гуляющем в выработке, я быстро остыл, и становилось холодно. Я ускорил шаг, чтобы согреться. Справа что-то метнулось, и мой луч на мгновенье схватил серую тушку. В темноте блеснуло двоеточие красных глаз. Крыса! В шахте полно крыс. Не хватало только летучих мышей-вампиров и монстров. Их пока не было, но мое состояние предполагало, что эти твари где-то рядом и скоро появятся. Ноги бы отсюда побыстрей унести. Быстрее. Быстрее! Я должен попасть на спутник. Сосредоточиться и идти. На черной-черной планете есть черная-черная страна…

64-й пикет. Где-то должно быть здесь. Пройдя дальше и пошарив вокруг лучом светильника, я обнаружил недалеко за нумерованной табличкой, прикрученной проволокой к арке, ход наверх. Лестница была сделана недавно, и ее доски еще сохраняли свою девственную белизну, которая смотрелась в шахте необычно. Я пошел вверх по ступеням и, поднявшись на высоту, соразмерную высоте пятиэтажного жилого дома, уткнулся в дверь, обитую резиной. Тяжело дыша от подъема, я взялся обеими руками за ручку. Борясь с перепадом давления, я с усилием потянул дверь на себя и… меня неожиданно залило потоком яркого ослепляющего света. Оглушенный симфонией этой радостной иллюминации, я переступил порог и, ничего не соображая, сделал еще пару шагов, как будто кто-то другой открыл мне дверь с обратной стороны, указал на меня пальцем и сказал: «Ты!» – и я послушно пошел на свет. Вот он я, Господи, смотри – раб твой выполз из тьмы.

Щурясь как крот, я оглядывался и привыкал к свету. Наклонный ствол канатки был весь в гирляндах неоновых ламп. Для пешего пути наверх вела дорога из новых деревянных щитов с набитыми на них рейками. Они лежали на свежевырытой земле. Земля была черная, жирная, она блестела, ее комья источали аромат. Под арочным сводом, снизу, с дальних рубежей, тянулся и двигался толстый стальной трос. К тросу с небольшими промежутками друг от друга были приварены металлические палки с сиденьями, обитыми резиной. Палки шли наверх и своими концами мерно лязгали о ролики, на которых канатная дорога была подвешена к аркам. Я поймал, оседлал одну из них и поехал.

Меня тянуло наверх, я сидел, обняв руками металлический шест, и мои ноги болтались над землей. Наверху меня ждала новая и счастливая жизнь. Я был преисполнен радостных чувств, и волны счастья накатывали и накатывали на меня. Свет, в котором я пребывал, развеял все мои тревоги и страхи, и я всем все простил. Всем, включая Антошу Морозова. От сочного запаха древесины и свежей земли дурнела голова. Я узнал этот запах. Этот запах был из моего далекого детства. Так пахло в погребе у дедушки в деревне, куда на лето меня отвозила мать, когда он был еще жив. Дедушку по доносу в свое время сослали сюда, на Север, с далекой, жаркой и пышной Украины, откуда он был родом. Он вместе с другими заключенными под надзором людей в форме проехал полстраны в товарном вагоне, от одних гор к другим, от западных Карпат к северному Уралу. Потом, отсидев свое (а возможно, и не свое, я не знаю), уже к тому времени выдав замуж двух дочерей, он вернулся, а его семена жизни, брошенные в мерзлую почву Приполярья, остались расти здесь.

В погребе, вырытом у него рядом с кухней, было прохладно, там хранились банки с грибами и ягодами, а также было сало, куриные яйца, картошка и самогон. Я как-то взял без спросу одну бутылку и выпил с деревенскими парнями на Ивана Купалу. И сначала было очень хорошо, а потом стало плохо, так же плохо, насколько было до этого хорошо. Возвратился я тогда домой под утро. А наверх из погреба вели ступени, выдолбленные в земле, и, если посмотреть снизу, было видно: они ведут к светлому прямоугольнику раскрывшейся двери. Если подняться и войти в этот проем, то окажешься во дворе. Справа будет кухня, а прямо перед тобой – небольшой двухэтажный дом с крыльцом. Стены его оштукатурены в нежный, бело-розовый цвет, а крыша с небольшой мансардой обложена серым шифером. Слева от тебя будет хлев, там живут две свиньи и пятнистая корова. Кожа у свиней щетинистая и шершавая, а у коровы мягкая и гладкая. Во дворе у ворот растет ореховое дерево с липкими салатовыми листьями, по двору гуляют куры, и если двор перейти, войти в дом, подняться по лестнице на второй этаж и выйти на другую сторону через комнату на балкон, обвитый снизу виноградником, то увидишь сад, где растут груши и яблони, сливы и черешни. В саду в ряд на коротких ножках стоят пять домиков для пчел. А вот и дед в белой широкополой шляпе с сеткой, скрывающей лицо, возится около них, окуривает свою пасеку, и дымок тянется из железного дымаря, похожего на вытянутый вверх чайник. А за садом, за калиткой – поля. В полях рядами торчат из земли кусты картошки, тянутся вверх высокие стебли кукурузы и стоят стога. За полями – опушка леса. До леса идти далеко, но если все-таки дойти, увидишь старый дуб в три обхвата. Он растет в полукруге молодых дубов, которые только научились создавать тень и прохладу. Ты стоишь на балконе, воздух жаркий, душный и тяжелый, дело идет к ливню. Ты видишь, как далеко у Карпат собралась и сдвигается в низину грозная армия темных туч. А в Карпатах живут вампиры и колдуны… И гуцулы, жители гор, отгоняют их, трубя в свои длинные трубы. И течет с Карпат Прут – горная, извилистая река.

Палка лязгнула о последний ролик, я спустился.

На поверхности уже взошло холодное, беспощадно яркое мартовское солнце. Голова гудела от недосыпа и мороза. Я сел в прибывший автобус. В автобусе было светло и просторно. Лучи света играли морозными узорами на заиндевевших окнах. И в том цветном автобусе по дороге домой мне опять снились цветы и девушки. Цветы и девушки, сосны и секвойи.

Анастасия Сопикова

Родилась в Воронеже в 1995 году. Училась на филологическом факультете Воронежского университета, окончила магистратуру СПбГУ по специальности «редактирование и литературная критика». Обозреватель журнала «Прочтение» публиковалась в журналах «Нева» и «Звезда». Директор и идейный вдохновитель книжного магазина «Во весь голос».

Друг Джонатан

Меня зовут Михаил Геннадьевич Тимушевский. Можете звать меня просто Джонатан – ладно, может быть, и не просто, но мне нравится. Это из одной старой песни. Мне почти восемнадцать лет. Я – артист божьей милостью.

Сейчас я войду в кабинет Олег Палыча Табакова – так хотелось бы мне сказать, но нет. Сейчас я войду в аудиторию, где некто комиссия (и я уверен, что Табакова среди них нет) будет слушать, как я рассказываю басню, стоя на сноуборде без сноуборда, и бешено вращаю глазами, изображая встречный ветер. Может быть, меня попросят спеть. Может быть, придется читать стихи – «я вас любил, любовь еще, быть может», – прикладывая руку к груди и прикрывая глаза от полноты мнимых чувств.

Впрочем, почему же сразу мнимых? Я знаю, как проделать этот фокус. Я большой, нет, великий, гениальный артист.

Ася ставит под сомнение каждое из моих достоинств. Она любит смотреть сверху вниз – сделать это нетрудно, с ее-то ростом. Асе не нравится мой длинный нос, Асе не нравятся мои белесые ресницы, она обидно обзывается на благородный бежевый вельвет моих брюк, и, кажется, то, что я рыжий, ее не устраивает тоже. Но она хотя бы не отрицает моего таланта – ничего хорошего, правда, не говорит, но и не громит этюды, как любят делать ее маленькие шумные подружки. «Ничего», – соглашается Ася, когда я спрыгиваю со сцены. «Спасибо, – командует сзади Вадик, помахивая листочком. – Кто следующий?»

Вадик – наш режиссер. Ему чуть за тридцать, он прибегает на занятия прямо из театра, где служит вот уже черт знает сколько лет. В руке у него всегда бутылка колы, которой он покачивает, проходя на свое место в центре зала. Вадик сидит нога на ногу, слегка ссутулившись, в моменты особого красноречия он вывернутым жестом, немножко наигрывая, откидывает волосы с лица. На лбу у него красуется неприятная родинка, да и вообще, симпатяжкой его не назовешь, – но когда он вылезает на сцену и показывает нам что угодно, от правильного способа упасть до нужного в учебном этюде матерного выкрика, зал восторженно умолкает.

Любимая байка Вадика – про «Щуку», сам факт его учебы в знаменитом столичном вузе повышает авторитет до небес. В первом разделе курса, про память физических действий – это такая штука навроде пантомимы, когда без предметов орудуешь ими, – Вадику пришло в голову показать на сцене генеральную уборку. Этюд заключался в том, что он вдруг вскакивал с кровати (кровать, впрочем, пришлось притащить настоящую), хватался за голову и быстро начинал подметать сцену невидимым веником. Когда устроили показ, пояснял Вадик, его мастер курса, заслуженный-народный, просто встал и вышел из репетиционного зала, не произнеся ни единого слова.

У Вадика была жена, артистка с другой фамилией, но подозрительно похожая на него внешне. Ее меньше любили, реже называли по имени, почти не прислушивались к ее замечаниям и часто несправедливой критике. «На какого знаменитого актера ты похож, Олег?» – однажды пропела она новенькому, голубоглазому парню с горбатым носом и характерными истеричными выкриками. «На артиста Олега Чигирева», – приосанившись, ответил гордый маленький мальчик. «А я говорю, – издевательски продолжила Елена, – что на плохого актера Безрукова».