Журнал «Юность» №08/2020: читать начало книги онлайн

Шагалов смотрел прямо в глаза и этим еще больше понравился Свете. Конечно, она знала о нем многое, отлично помнила его работы – на некоторых в буквальном смысле слова выросла. Иллюстрации к старинным романам были таинственные, будто художник чудом путешествовал в прошлое и успел узнать о древних текстах то, что никому из потомков не открывалось.

Это были работы, как говорил сам Шагалов, «для занудного рассматривания» – жаль было расставаться с ними на выставке или перелистнув страницу. Подобные чувства вызывает еще Филонов. И Брейгель.

С картинами вообще все очень странно. Света, никакой не специалист, а рядовая журналистка рядовой газеты, точно знала, что ей в искусстве нравится, а что нет, но объяснить, почему одно – никак, а другое – лучше всего на свете, каждый раз получалось с натяжкой. Но если бы работы Шагалова не нравились Свете, он бы и сам ей не понравился: это всегда сходится.

Бывают художники, которые много рассуждают о «себе в искусстве», дарят теоретическую базу любой почеркушке и лично выступают единственным, а то и лучшим из всех собственным произведением. Такие Шелковой тоже встречались (один всегда ходил в шляпе), но Шагалов, она поняла это сразу, из другой «партии».

Редактор сиял лысиной далеко впереди, Света и художник за ним еле успевали. «Вот военщина!» – беззлобно подумала журналистка. Тимофеич если и раздражал ее, так только как родной, предсказуемый человек. Они сильнее других, кстати, раздражают, но разве можно их не прощать?

– Сюда, пожалуйста, присаживайтесь, – журчал Тимофеич, чуть ли не взбивая диванную подушечку, которую он, судя по всему, собрался положить под голову – или под спину? – Шагалову.

Художник морщился все сильнее, хотя морщины, расчертившие лицо согласно возрасту, были не от злобных мыслей, а от смеха. Он был веселый человек, и наверняка умел слушать, и, конечно, был наблюдателен, как и полагается художнику. Непонятно, почему Тимофеич так переволновался, – бывали у них и более важные гости, но выход с подушечкой тянул как минимум на губернатора. «Засиделся в кабинете, бедняга, – решила Света. – Совсем от людей отвык».

Вышел фотограф, точнее – вышла. Высокая тетка с красным то ли от смущения, то ли от жары, которой, впрочем, не было, лицом. Старательно дула на челку, изображая, что ей жарко. Под челкой млел здоровенный прыщ – мечта косметолога.

– Полиночка! – расплылся Тимофеич и тут же – как по команде – распустил громадный павлиний «хвост».

Света давно привыкла к тому, что этот «хвост» распускается в женском обществе и потом стремительно убирается – ну чисто зонт-автомат. Работал «хвост» только при дамах – редактор блестел глазами, пародировал Брежнева (о котором многие юные дамы имели весьма смутное понятие) и рассказывал анекдоты о блондинках, предварительно убедившись, что блондинок рядом нет. Если же они были, программа менялась, но вообще «хвост» переливался при дамах любой масти. В расчет иногда шли даже мужчины, и никогда – подчиненные. При сотрудниках Тимофеич оставался самим собой: мрачноватым, сухим, жадным на улыбки и премии. Блюл дистанцию до сантиметра.

Полиночка больно царапнула взглядом Свету, они сразу же друг другу не понравились.

– Вы разговаривайте, я пока присмотрюсь, – сказала фотограф.

Света включила диктофон, Шагалов подвинул его ближе к себе. Пальцы у него были темные от въевшихся красок, а пиджак старый, в катышках. Свете вдруг захотелось, чтобы ледяной мартовский ветер, только что гнавший ее по улице, залетел бы в студию и унес бы с собой фотографа и Тимофеича. Не насовсем, на время, а она бы пока спросила Шагалова о разных важных вещах. Полиночка и редактор полетали бы тем временем над городом, как на картине Шагала, тоже ведь неплохо!

Но редактор не уходил и не садился. «Хвост мешает», – злобно подумала Света. Все-таки рассердилась на глупого Тимофеича.

– А что если нам чаю выпить? – спросил вдруг художник.

Голос у него был низкий, литой. Не для художника, для оперного баритона. Те, впрочем, в жизни едва шепчут – берегут дарованные голоса.

Полиночка кивнула и отбыла куда-то в дебри фотостудии, следом за ней, переваливаясь под тяжестью «хвоста», двинулся редактор.

– Ну что, Света?

Шелковая вздрогнула – так похожи были эти слова на те, которых она давно, уже семь месяцев, не слышала. Не только слова, а все сразу – интонация, чувство, даже взгляд. Она закрыла глаза на секунду, чтобы прогнать наваждение (хотя специально его порой вызывала), и ровным голосом задала первый вопрос.

Интервью – работа легче легкого. Если собеседник умен, то это вообще не работа. Ты просто говоришь с человеком о том, что тебе и ему интересно, потом расшифровываешь запись – и готово! Свете доводилось расспрашивать как местных, так и заезжих знаменитостей, и почти каждого она уводила по той дорожке разговора, куда хотелось попасть ей – а не им. Секрет был прост: придумать первый ударный вопрос. Звезды – тоже люди, как ни сложно в это поверить, но взять их можно только неожиданностью, и на это дается всего один шанс.

Но сейчас она почему-то сделала иначе – и сказала те слова, которые говорила на протяжении последнего времени только самой себе. Голос ее был ровный, а слова неправильные – не из тех вопросов, которые она сочиняла ночью, начитавшись про художника в Сети.

– Как жить, если жить не хочется?

Шагалов поднял брови.

– Извините меня, – смутилась Шелковая. – В последнее время я заговариваюсь. Вы только не думайте, что я сумасшедшая…

Она окончательно растерялась, выключила диктофон. Скорое возвращение Полиночки и Тимофеича висело в воздухе, как предчувствие грозы.

– Света, – сказал Шагалов, – мне восемьдесят два года, и я очень хочу жить. Я все время боюсь что-то не успеть. Знаете, вы еще так молоды! В юности нам всем кажется, что у нас много здоровья, сил, удачи, – нам нравится расходовать и то и другое, и в той же категории проходит время. А в старости все повторяется с точностью до наоборот, Света. Вы, главное, живите. Не бросайте это дело!

Он улыбнулся, но выглядел он при этом грустно.

– Знаете, что я сейчас вспомнила? – Света начала заикаться, как бывало у нее только от очень сильного смущения. – Однажды я… я пришла в церковь. Не знаю, чего ждала, – но получилось все очень смешно. Батюшка мне попался молодой и странный – он сам мне начал исповедоваться. Это было так дико! И вот я теперь тоже, вместо того чтобы спрашивать вас про художника Шагалова и его творческий путь, говорю о себе. Вы извините меня.

– Не извиняйтесь. Мы с вами запишем интервью в мастерской, если вы не торопитесь. А пока не пришли наши друзья с чаем, расскажете, что случилось?

Света не могла сказать правду – она выходила из нее со слезами, а плакать сейчас – ни за что. Сказала другое, тоже мучительное: