Традиции & Авангард. №4 (23) 2024: читать начало книги онлайн

Человек, не видевший неба

Рассказ

Родился 18 октября 1988 года в городе Омске. Окончил филологический факультет ОмГУ. Публиковался в журналах «Новый мир», «Юность», «Нева», «День и ночь», «Сибирские огни», «Алтай», «Бельские просторы», «Вологодский Лад», «Литературный Ульяновск», «Складчина», «Журнал ПОэтов», «Новые имена» и др. Автор стихотворных и прозаических книг: «Восьмая нота» (2007), «Научите меня плакать», «Оттачивать снег» (2010), «3D» (2013), «Ключи от пропасти», «Конечный» (2015). Участник различных форумов и конференций молодых литераторов. По итогам Пятого всероссийского семинара в Химках (2022) рекомендован в Союз писателей России. Финалист премии им. Анненского (2013). Живёт в Омске.

Он разбудил её до рассвета, стряхнув с невидящих глаз камешки ночи. Кивок – и всё понятно, она завозилась, сперва жестом пыталась прогнать его как тяжёлый сон, потом вскочила, задев грубую морщинистую ветку. Куда… куда. Он сам не знал, но рассвет бился в висок, тлеющий уголь солнца проникал глубоко в память, обжигающий, взрывающийся в его голове гудок оказывался звонком будильника на его стареньком телефоне.

Он работал на шахте. Коротыш, таких ценили: везде пролезет, а ежели завалит, то не жалко – откапывать дольше. Он не знал счёту дням да и дней толком не видел – уходил с раннего утра под землю, возвращался чёрный от угольной пыли в утонувший во мраке посёлок. Когда-нибудь он поднимется на поверхность, а ничего не будет, его комната в общаге не обнаружится даже на ощупь. Потому и засыпать теперь всегда страшно. Два куска угля. У меня вместо глаз выросли два куска угля. А внутри меня медленно тлеет всё остальное.

Они шли уже второй день, и ни разу он не сказал ей о себе ни слова. Только кивал, показывал пальцами, что-то неуверенно мычал. Наверное, он хотел, чтоб она следовала за ним из жалости, но потом понял, что даже сам к себе ничего не чувствует.

– Я никогда не сплю. И если ты попытаешься сбежать… – Он не знал, что будет тогда, но ему самому стало страшно от собственных интонаций.

– Значит, ты меня украл? – произнесла она с какой-то надеждой, в глазах его обнаружила угольные крошки, оттого казалось, что у него несколько зрачков. – Только учти: я из дому сама ушла и если захочу, то в любой момент уйду и от тебя.

Он встретил её в первую же ночь её побега, и, надо сказать, хорошо, что встретил, иначе эта дурёха замёрзла бы под своим детским розовым одеяльчиком. Какое бы ни было удушающее лето, спать под открытым небом нельзя, особенно если и костёр не умеешь разжечь, и шалашик построить. Он поднял её, съёжившуюся, онемевшую, с хрупкими сосулевидными пальцами, и понёс в халупу, где ему дали приют.

– Не надышал ещё на разговор. – Он хотел объяснить ей, что беседа отнимает силы, но не мог; слова начались, но от бессилия, от слабости ушли в дыхание, и он замахал руками, закашлялся; звуки, не возникнув, опустились в траву, чтобы угаснуть навсегда там каплями росы.

– Я хотела бы знать, куда мы идём!

А куда бы ты шла, дурёха, если б я тебя не подобрал, как слепую овечку? К чёрту на рога?

– Я ни разу не видел неба, мы идём, чтобы встретиться с ним, – объяснял он путано, небрежно; слова, казалось, выдохлись и шли, измученные, с ним рядом. Он никогда не говорил собеседнику больше двух фраз подряд и сейчас устал; слова его находились, истоптали язык, перебродили речь и, не найдясь в траве мычания, рухнули на тяжёлую голую землю.

Ей было тринадцать, она казалась намного выше его. Особенно когда взбиралась на холмы, касалась облаков, смахивала хмурую надвигающуюся тучку. Двое не умеющих говорить встретились, а речь текла над ними, стряхивая мокрую пыль. Как зовут? Маринка? Полянка? Светка? Текли мимо маленькие речушки, и у каждой было название, каждая, прежде чем затеряться в болотах, получала надежду встретить свою большую реку.

– Камилла Бордонаба, Бородавкина, – помахал ладонью он, словно бы отгоняя лишние слова, – как, ты говорила, зовут твою… мать?

– Не произноси, – предостерегающе взмахнула рукой она, облака разлетелись клочьями перьев. – Ты всё равно не сможешь выговорить эту хрень. Твою мать, точно твою мать! Ещё какую. Ты лучше и не скажешь.

Он и замолчал, но это не удовлетворяло. Она уже разговорилась, ей сложно было остановиться.

– Она меня ненавидит за то, что считает, что я разбила, – она ударила кулачком в небо – сейчас оно расколется, побегут паутинки-трещинки, будет потом противная сырость протекать день ото дня, находя щели в ботинках, заползая в носки и в души. Никаких дорог не напасёшься.

– А ты, – он не задал вопрос; фраза набухла, она пряталась под верхней губой, мешала дышать.

– Ая не разбивала. Нужен мне её пухлый кришна! – Она скатилась с холма, показала ему кончик языка. – Не знала, к чему уже и придраться. У неё и в том, что он жирный, я виновата.

– Отчим твой, наверное, лётчик? – Он не был уверен, но пусть будет авиатор, а то и полярник, наскоро придуманный им. – Закопчанский, я запомнил.

– Ага, звать-величанский, тудать-копать его. Летает из постели в постель и вовремя катапультируется. У него дочка Манана, ошибка посадки, что за имя такое, бананово-ванильное, приторное какое-то, фу, – вспоминала она нервно; мысли приходили к ней не сразу, скакали, словно блохи, зато уж если приходили, было не увернуться, она не успокаивалась, пока не стряхивала их все. Пришлось помогать, гундеть что-то под нос, размахивать руками, чтоб отогнать их подальше.

– И что тебе снилось? Почему утром вскочила как ошпаренная?

– Снилось, что мы заходим в дома и нас так тепло встречают, улыбаются, подают к столу всё лучшее, приятного аппетита желают, спрашивают, не хотим ли добавки, ещё подливают, подносят. Потом догоняют и ещё целый пакет продуктов дают.

– Ага, догонят, а потом ещё дадут, – хмуро отрубил он. – Ни на кого, кроме себя, не рассчитывай.

– А что у нас щас? – Вопросительный взгляд – два знака вопроса – размалёванные брови над чёрными точками глаз. – Есть бизнес-план? Где нам пожрать дадут?

– Жабки. Потом будет Индейка, потом Боевой, – он старался припомнить каждую деревеньку, но названия путались, перетекали одно в другое. – А во сне, значит, нас не сытно кормили? В Индейке племенной совхоз раньше был. Гоголями ходили индоутки-недоутки…

– Смотри, смотри!

Он неохотно подошёл. «Разыскивается…» – да всё как надо, всё правильно. Если бы у него кто-то был, его бы тоже искали, а может, нет. «Вознаграджение» – да, так и написано, грамотеи. Ему бы их время – он бы не делал ошибок. Поступил бы в институт и не парился. Стал бы академиком – поглядели бы, попробовали бы поплевать на него, как на бомжа.

– Никто уже не смотрит, что там наклеено на столбах. – Его глазам непривычно было читать что-то, он сплюнул, растёр слипшиеся звуки «Ра-зы…». – Никому это не интересно.

– Разве я такая? – Сорвала объявлялку, показала язык своему портрету. Сейчас, сейчас, эта бумажная, ненастоящая тоже высунет язык, сощурится, предваряя так и не состоявшийся солнечный луч.